****
Поверь, невидимою ниткой –
прозрачной, словно небосвод,
твоей пленительной улыбкой
мы связаны который год.
И августовский день в размахе
нам предлагает главный вход,
где падают, как звезды, страхи
и жизнь стремительно течет.
Ее ручей звонкоголосый
оберегает нас с тобой
от надоедливых вопросов,
что стали пеплом и золой.
И лес, как на картине, замер
и ждет, когда родится звук,
что долго властвует над нами
и тешит музыкою слух.
****
Мне кажется, что соборы давно отяжелели от слез,
плачут мечети, в голос кричат синагоги.
Когда добрые дела идут на покос,
от бессилия скрежещут зубами боги.
Кучка негодяев правит Землей,
посылая армии и полицейские роты.
И это длится столетия, а не годы –
никак не становится золой, только слезой
у огромного Земшара. Мук человека не счесть,
маленького человека, который
не забывает совесть и честь,
любит пиликанье скрипок, леса и горы.
Президенты и мэры несутся без тормозов,
для них главное – деньги, все остальное не важно.
Совесть у них давно сдана под засов,
а еще они всюду видят заговор вражий.
Господи, есть ли один тоскующий президент,
хоть один, читающий книги запоем.
Есть ли хоть один улыбающийся мент –
просто так улыбающийся нам с тобою.
****
Мой старенький отец перед смертью читал с балкона
стихи, его голос звенел, как соловьиное соло.
Его голосу подпевала деревьев крона,
и он, казалось, был снова наивен и молод.
Он читал Пастернака и Михаила Светлова –
стихи о ребе, он забыл стихи о Каховке
и Гренаде, и четким было каждое слово,
как будто отпечатанное на листовке.
Голос его звенел над Таирово, достигал Молдаванки,
в такт ему пели платаны на Пушкинской звонко.
Его небритое лицо не было лицом задаваки,
а ликом улыбающегося ребенка.
Он уже ничего не помнил – только поэтов строчки,
только гул морских волн, совсем не воинственный.
И строчки стихов сплетались в цепочки –
ради самой главной, ради единственной.
****
Это облако женской вуалью
обернулось, и сил моих нет,
потому что любовною данью
был обложен я множество лет.
Под вуалью лицо молодое
и насмешка в спесивых глазах
окатила холодной водою.
Что там в будущем? Мука и страх.
Так стою я под ветром жестоким,
сердцем приняв отчаянья груз, приняв – вообще-то ударение на я,
и твоим отраженьем далеким но принят – ударение на и.
я любуюсь, пока не проснусь.
****
Молчанье улиц ночью поздней,
предощущение утрат,
когда на темном небе звезды
не дышат и не говорят.
И на душе темно и грустно,
как поздней осенью в саду,
и к женщине случайной чувство
в своей душе я не найду.
****
Ночь состоит из боли и утрат,
на потолке одни и те же тени,
и голос твой, где гласные дрожат,
как будто испытали униженье.
Сон, как обычно, бродит вдалеке,
и музыка уже без всякой темы,
и я шепчу строку, и в той строке
про боль мою и про твои измены.
****
Непричесанная звезда на небосклоне пустом.
Все остальные от зависти потеряли свой блеск.
Бедный ангел на этой звезде вывел пером
гусиным, что Н.Н., поэт, сегодня воскрес.
Пуля, посланная врагом, не посмела его задеть,
два века списаны и не уцелел архив.
Сердце поэта покоилось на вот этой звезде,
но, чтобы его вернуть, потребовался взрыв.
И взорвалась вселенная, но молчком,
будто это случилось в каком-то секретном сне.
И только над Москвою тридцать семь раз гром
прозвучал, а молния стала ближе речной волне.
И вот воскресший поэт дописывает свой стих,
и его дело из архива уплывает в ничто.
И три тысячи молоденьких дев, стихами больных,
улыбаются нежно, возвышенно и светло.
Через три месяца подписывает в печать
поэт огромный том, в нем его прошлая жизнь.
Критикам этого тома вовек не понять,
вот они и отправляют стихи не наверх, а вниз,
не ведая, что эти строчки уже идут напролом –
в штыковую атаку, они – как лес...
НЕПРИЧЕСАННАЯ ЗВЕЗДА НА НЕБОСКЛОНЕ ПУСТОМ,
ВСЕ ОСТАЛЬНЫЕ ОТ ЗАВИСТИ ПОТЕРЯЛИ СВОЙ БЛЕСК.
****
И дождь совсем недавно отзвучал,
и снова небо яркое до боли,
и, кажется, оставлена печаль
в одесском детстве и начальной школе.
Моих воспоминаний вновь не счесть –
из пустоты они растут и кружат
над городом, похожие на месть,
и отражаются в огромных лужах.
****
Как ты талантлива! Я за твоей игрою
слежу со стороны, тоскуя и любя.
Пока стихи идут, их непрерывным строем
горжусь, как будто их писал совсем не я.
Войди скорей в мой стих в своем осеннем платье,
счастливых две слезы из глаз своих пролей.
Как сладко мне любить до выспренних объятий,
как сладко верить в то, что станешь ты моей.
Я полюбил тебя. Готов на муку злую.
Как долго я страдал, не помня твоих глаз,
ведь только я один в них рыбку золотую
увидел, но она так быстро пронеслась.
Высокая волна ее уносит тело,
бросает от меня все дальше, как ладью,
но полон я тобой, когда шепчу несмело
крамольные слова и среди них «люблю!»
****
Тяжела за любовь расплата –
на тебя теряю права.
Я хотел быть солнечным братом,
но с улыбкою виноватой,
где-то рядом витиевато
прошумела ты, как листва.
Показалось, что солнце скрылось,
воцарилась зловещая тьма,
но скорее яви мне милость,
чтобы сердце сильней забилось,
чтоб, почувствовав легкокрылость,
прочь отпрянула злая зима.
Напиши же мне на прощанье,
что никто из нас не виноват,
но любовь потеряла дыханье,
как пропущенное свиданье,
неразгаданное страданье,
устремленное на закат.
****
Ты мне приснилась в городе чужом
в чужой квартире и в чужой постели,
и я глотал слезливый воздух ртом,
и были мои чувства на пределе.
И в этой полуяви-полусне
не смел губами твое тело тронуть.
Ты, более не доверяя мне,
ладонью прикрывала свое лоно.
А за окном дышала ровно тьма,
на небе многоточия сверкали,
и в этом сне я долго был без сна,
сроднившись не с минутами – веками.
****
Возьми мой страх в свои большие губы,
пусть в них блуждает он, как в лабиринте,
пусть дует в трубы и себя он губит,
как ранний вечер солнечные нити.
Я губ твоих нектар хочу запомнить,
заполнив их дождем, осенним ветром,
оглохшей тишиной, сраженьем молний,
морскою гладью и зеркальным светом.
Как будто чайки, пусть взмывают в небо, Не совсем поняла, кто взмывает, кто рушится?
пусть рушатся, как волны в Черном море,
где слышится доверчивый молебен,
что состоит из множества историй.
В них ты меня опять вольна покинуть,
уйдя в чужие, ласковые руки,
не ведая, что может стих погибнуть,
не пережив страданья и разлуки.
****
Я музыку твоей ладони,
робея, слушал в час ночной,
когда сидела ты на троне,
вся окруженная листвой.
Листва скучала и шуршала,
и становилась вновь немой.
Ты ничего не разрешала
с собою делать в час ночной.
Я врал тебе напропалую,
при этом вел себя, как князь,
рассказывая про былую,
оставшуюся эхом, страсть.
Ты говорила мне в отместку,
что у тебя есть милый друг,
но он утопал по повестке
куда-то за Полярный круг.
Листва шуршала и скучала,
переставала быть немой,
а солнце в небе начинало
смеяться тихо надо мной.
****
Ты загасила мою боль, как спичку, а потом
ты провела меня туда, где сумрак золотой,
где бьются радуги цвета и победитель тот,
что сделает на час своим вечерний небосвод.
На час один – в нем шестьдесят отзывчивых минут,
они легко свои ряды, как рекруты, сомкнут,
они легко уже парят в спокойных небесах
и отражаются в твоих доверчивых глазах.
И мы с тобой весь шар земной в минуту облетим;
вот это – Мексика, а вот и полуостров Крым,
где пить вино разрешено, от моря захмелеть,
где будешь Моцарта играть, а я, как лес, шуметь.
Я звезды наберу в ладонь и брошу их в тебя,
при этом громко прокричу, что я люблю тебя –
люблю, как лес, как свод небес, как моря синеву,
как этот вечер, где к тебе на лодочке плыву.