Кошка
Ну, что ещё не сказано про кошку?..
Она всю жизнь блюла кошачью честь
И лишь под старость, прихворнув немножко,
Вдруг заскучала, перестала есть.
Хозяйка в трансе. Зрелище болезни
Никто в семействе вынести не мог.
Посовещавшись, с логикой железной
Решили сбагрить кошку за порог.
Лесная жизнь всегда на пользу зверю!
Там каждый лист лекарство, рупь за сто!
И даже дети предпочли поверить,
Что Мурке лучше будет под кустом.
...И понесли в сентябрьское ненастье,
За трассу, где ревут грузовики.
И пропитанье кинули на счастье —
Ржаного хлеба чёрствые куски.
Она не понимала, что творилось.
Она от них не ожидала зла
И за людьми, собрав по капле силы,
Обратно к дому кошка поползла.
Наверно, там обрадуются встрече,
Забыв случайно в лесополосе...
Каким-то чудом избежав увечий,
Она перебралась через шоссе.
Хозяин вышел, вспомнил чью-то маму,
И, злых почти не сдерживая слёз,
Как свёрток опостылевшего хлама,
На то же место смертницу отнёс.
И вот шаги знакомые умолкли...
С востока шла осенняя гроза.
Холодный дождь стучал по листьям мокрым,
Хлеща в полуослепшие глаза.
Но, силы взяв неведомо откуда,
Она опять в темнеющую даль,
Едва дыша, уже не веря в чудо,
По лужам выползает на асфальт...
На этот раз из тьмы метнулись фары.
Вот-вот — удар, колёса, смертный хрип...
Ан нет! Обдав солярочным угаром,
Затормозил большой, серьёзный джип.
Его владелец, баловень удачи,
Стрелял не только в тире, говорят.
Сейчас он тихо-мирно ехал с дачи,
Вёз в город тёщу и своих близнят.
Он был мужик, понятно, очень жёсткий,
Но вышел под ночные фонари —
Потрогал пальцем слипшуюся шёрстку —
Ладонь под брюшко — и она внутри.
Там вентилятор гнал дыханье лета.
Обмякшим тельцем тотчас завладев,
Схватила тёща старую газету,
Уча мальчишек действиям в беде.
И с заднего сидения кавказец
Тянул ужасно любопытный нос...
Глава семейства по мобильной связи
Послал безотлагательный запрос.
«Ветклиника? Вы до какого часа?
Я к вам, короче, кошечку везу...»
Взяв с места, мощный джип ушёл на трассу
И полетел ракетой сквозь грозу.
Чужие пальцы пахли непривычно.
Она в них мокрой тыкалась щекой,
Едва заметно, слабенько мурлыча,
Благодаря за ласку и покой.
Она уже почувствовала еле
Иголку в лапе, тёплую кровать...
Шприц отложив, ветврач сказал: «Успели.
Ещё лекарства будете давать...»
Теперь она живёт себе на славу.
Одно добавлю, завершая стих:
Те люди всё же оказались правы.
Без них ей было лучше, чем у них.
Нам жизнь предлагает...
Нам жизнь предлагает
За повестью новую повесть.
На дачном перроне
Собака считает года.
И ждёт: вот сейчас наконец
Остановится поезд.
И выйдет хозяин.
И ей посвистит, как всегда.
Ведь ей неизвестно
Значение слова «больница».
Подавно — зачем
Кисеёй затенять зеркала.
Её ожидание
Попросту длится и длится...
Она на платформе
Удобное место нашла.
Ей люди суют
Колбасу и огрызки ватрушек.
Она благодарно
Берёт угощенье из рук...
Но взгляд напряжён,
Насторожены чуткие уши:
Когда же навстречу
Шагнёт заблудившийся друг?
Она бы по первой команде
Несла ему мячик.
И лапу давала.
И рядом шагала, горда...
...Пустеет перрон.
И надежду во взгляде собачьем
Сменяет тоска.
И всё мимо спешат поезда.
А в общем, награда близка.
Ведь у зверя на свете
Побывка не очень длинна.
И, оставив дышать,
По лунной тропе,
Миг кончины почти не заметив,
Догонит хозяина
Верная пёсья душа.
Когда моя жизнь...
Когда моя жизнь по весёлой и длинной,
По взлётной неслась полосе,
Ходила встречать я родную машину
На пригородное шоссе.
Вдали загорались знакомые фары,
«Москвич» голубой тормозил,
И к маме с отцом — совершенно не старым —
Бежала я что было сил...
Немало с тех пор изменилось на свете.
Сгорело в закатном огне.
Никто не приедет, уже не приедет,
Совсем не приедет ко мне.
Голубенький корпус давно в переплавке,
Допел свою песню мотор.
А жизненный путь, не приемлющий правки,
Влетает под финишный створ.
Стою на дороге и вижу, как мимо
Несутся чужие лучи.
И только одних, бесконечно любимых,
Не высмотреть в чёрной ночи.
Пока мы бессмертную тратили душу,
Пока оглянуться могли,
Знакомые фары светили всё глуше,
А там и дотлели вдали.
О чём мне мечтать, о каком ещё бредить
Торжественном завтрашнем дне,
Когда не приедет, никто не приедет,
Совсем не приедет ко мне?..
И я запускаю рокочущий дизель,
Все двести четырнадцать сил:
А вдруг впереди, на обочине жизни,
Кому-нибудь нужен буксир?
Озябший и мокрый, в заглохшей «Победе»,
Он смотрит в ненастную тьму
И плачет о том, что никто не приедет,
Уже не приедет к нему.
Пельмени
Хорошо доныне
Помню, как зимой
Мы с отцом в машине
Ехали домой.
Освещали фары
Снежное шоссе.
В нашей «Ниве» старой
Помещались все.
Не было печали,
Руки на руле,
За спиной дремали
Двое кобелей.
Сквозь ночные тени —
Сотовая связь:
«Мама, ставь пельмени!
Будем через час!»
Вновь пороша сыпет,
А над ней луна.
На могучем джипе
Еду я одна.
Двухсотсильный дизель
Просится вперёд.
Ни вдали, ни вблизи
Нас никто не ждёт.
Было да уплыло,
Не протянешь нить.
Я бы позвонила...
Некому звонить.
Встречный свет пронёсся,
И опять ни зги.
Только след колёсный
Под крылом пурги.
Почему бы диву
Не произойти?
Старенькую «Ниву»
Догоню в пути.
Полыхнут знакомо
Красные огни.
За собой до дому
Доведут они.
Сквозь ночные тени,
Ветер, снегопад -
Ведь давно пельмени
На плите кипят...
Но не будет чуда,
В том-то и беда...
Я из ниоткуда
Еду в никуда.
Под морозной луной
Пирамид и потопа древней
Эта вечная песня...
В час, когда под луной
Хоть иголки идти собирать,
По серебряным струнам
Текут голоса бессловесных
И далёких детей
Окликает пушистая мать.
«Где ты, старший сынок,
Мой шалун, мой крепыш первородный?
Раньше прочих я людям
Твою поручила судьбу.
Хорошо ли ты служишь,
К чему оказался пригодным,
Уголёк куцехвостый
С проточиной белой во лбу?»
«Я сижу на цепи! ―
Долетает бесплотное эхо.
За высокий забор
Не пускают меня погулять.
Здесь ни доброго слова,
Ни игр, ни весёлой потехи,
Только дочке хозяйской
Погладить не лень кобеля.
Да и та уже скоро
Уедет на жительство к мужу ―
За леса, за болота
Увозит её удалец...»
И плывёт серебро
Сквозь ночную морозную стужу,
Индевелую цепь
Превращая в колючий венец.
«Ну а ты, моя дочка,
Скорее ответь без утайки,
Белоснежный клубочек
С весёлыми искрами глаз!
Ты доверчиво руки
Лизала счастливой хозяйке,
И хозяйка, должно быть,
Гордится тобою сейчас?»
«На домашней стене
Золотые медали сверкают,
Только лучше бы мне
Этой чести и вовсе не знать!
Женихов нелюбимых
Безропотно я принимаю
И детей отдаю,
Только-только успев приласкать.
Я бы в тёмных полях
И задворках скиталась беспечно,
Голодала и мёрзла,
От страха сходила с ума,
Но весёлую свадьбу
Справляла по страсти сердечной
С тем могучим и мудрым,
Кого пожелаю сама!»
И опять тишина,
Только лёгкие звёзды снежинок
Под луной продолжают
С плакучих ветвей опадать,
И окликнуть меньшого любимца,
Последнего сына,
После всех огорчений
Почти не решается мать.
Чёрно-белая морда и лапы,
Короткие ушки,
Над глазами две рыжие точки
Подвижных бровей ―
Он слепому ребёнку
Занятной и тёплой игрушкой
Должен был послужить,
Чтобы тот подрастал здоровей.
«Как ты, маленький? ―
Шепчут безмолвные лунные руны.
Как живёшь, мой поскрёбыш,
Трёхцветный смешной егоза?..»
А в ответ: «Мы теперь
Неразлучны с хозяином юным!
Я ему заменяю
Лишённые света глаза!
У меня их четыре ―
Так масть мою люди толкуют.
Зорко глядя вперёд,
Отгоняя любую беду,
Поводырь и могучий защитник,
Гордясь и ликуя,
Я с любимым своим человеком
По жизни иду.
Он без страха со мной
Отправляется в гости за реку,
Он по зимнему лесу
На лыжах пускается в путь,
И жестокие люди
Не смеют обидеть калеку,
Ведь меня, как ты знаешь,
С дороги пинком не спихнуть!»
И чудесным теплом,
Невзирая на хватку мороза,
Наполняется сердце
От этих бесхитростных слов.
Значит, всё не напрасно ―
Её одинокие слёзы,
И утраты, и горечь,
И боль, и тоска, и любовь!
И она поднимает
Седую от инея морду ―
Пусть под лапами снег,
Пусть ещё далеко до весны, ―
Прямо к звёздам взлетает
Её материнская гордость,
Наделяя улыбкой
Прищур незакатной луны.
Ты был когда-то забиякой
Ты был когда-то забиякой,
А нынче путь ведёт на край.
Обидеть старую собаку
Не дай мне, Господи! Не дай
В дурном порыве раздраженья
Её с дороги оттолкнуть
За то, что в старческих движеньях
Погасла огненная ртуть,
Походка сделалась корявой,
И, дождь пророча нам с небес,
Скрипят в изношенных суставах
Мои походы через лес.
Была весна и гомон птичий,
Теперь болячек, как вериг.
Мне мокрый нос в ладони тычет
Седой, беспомощный старик.
На свой матрасик у камина
Ложись, погрейся у огня.
Мой друг, тебя я не покину,
А ты — не покидай меня.
Когда подкравшаяся дрёма
Уймёт биение в груди,
Ты Там, за гроздьями черёмух,
Меня немного подожди...
Не мои ладони
Не мои ладони обогрели твой лоб
В час, когда ты голову на лапы склонил.
Что поделать, друг... Но как хотелось мне, чтоб
Ты ещё хотя бы сутки повременил...
Мокрая земля твою пригладила шерсть.
Плачет тихий дождик над могилой в лесу.
Сколько есть возвышенных и праведных вер —
Нужных слов священники не произнесут...
Прожитые годы оглянуться велят,
Перебрать странички самых памятных дней.
Беспредельной верностью светился твой взгляд,
Только год от года становился грустней.
Неужели правда у могилы стою,
Где навек знакомые затихли шаги?
Как ты защищал меня в учебном бою!
Как прилежно топал у хозяйской ноги!
Помню стариковский неуклюжий галоп:
Как ты мне навстречу из ворот выбегал!..
...Не мои ладони обогрели твой лоб,
Провожая в небо, в те святые луга.
Опоздал мой поезд, хоть и очень спешил,
Угольный дымок по горизонту клубя...
Сумерки сомкнулись, и в холодной тиши
Я куда глаза глядят бреду без тебя.
Тёмная дорога впереди пролегла
Сквозь туман и звёзды, до последней межи.
В свой урочный час шагну я из-за угла —
И увижу, как ты мне навстречу бежишь.
Автопром
«"Буханка"? Да это же машина из прошлого века, что о ней вообще говорить...»
(Из телепередачи)
За мгновенья исчезая из вида,
Каждым винтиком крича о прогрессе,
Пролетают городские болиды,
Кто бы спорил, не машины, а песни.
Фары узкие сощурены броско,
Лошадиных сил всё больше и больше...
Нам с экрана рекламируют роскошь —
«Мерседесы», «Ягуары» и «Порше».
Не краснея говорят при народе:
Автопром наш — беспородный калека,
Только место занимает уродец
На дорогах двадцать первого века.
Ох, ребята, задаваться не надо!
Новый век уже нагрянул в столицы,
Но в России за пределами МКАДа
Кое-где и девятнадцатый длится.
Там растапливают русские печи,
Воду пьют из родников — не из кранов,
И весьма с усмешкой слушают речи
О строительстве больших автобанов.
Вы хоть карту на столе разверните:
Мириады деревень и посёлков,
Магистралей единичные нити
И повсюду — паутинки просёлков.
Где прогноз сулит одни катаклизмы,
Где и дна у колеи не нашарить,
Кто развозит нам лекарства и письма,
Неужели «БМВ» и «Феррари»?
Где морозы рвут металл по живому
И замученную гробят подвеску,
Кто врачей домчит на помощь больному,
Неужели представительский «Лексус»?
Так примите благодарное слово,
Беспородные вы наши лошадки!
Вы без устали трудиться готовы,
Хоть живётся вам порою несладко.
Возле наших рубежей отдалённых,
День за днём одолевая стихию,
В световых годах от блеска салонов
Вы по-прежнему везёте Россию.
«Москвичи», «Буханки», «Нивы», «Копейки»!
Мы вам памятник поставим, родные,
Если в якобы продвинутом веке
Всё же сменят вас машины иные.
На бетонных постаментах замрёте,
Как полуторки военной эпохи,
И тогда-то наконец отдохнёте,
Отработав до последнего вздоха.
Но доколе ждём явления чуда,
Мы на вас, болезных, молимся Богу:
Не сдавайтесь! И, назло словоблудам,
Никому не уступайте дорогу!
Деревенские частушки про «Буханку»
А у нас уже сугробы поплыли.
За забором хоть испытывай танки.
На мосты садятся автомобили,
Преспокойно едут только «Буханки»!
Мне не нравятся гламурные джипы,
Чьи в канаве заржавели останки.
Это, граждане, буржуйская липа —
Для России существуют «Буханки»!
Я не неженка и не привереда,
Не пугаюсь ни прыжков, ни болтанки,
Если знаю, что до дому доеду
На своей неторопливой «Буханке»!
И Европа нас недаром боится:
Громыхая, как консервная банка,
В тихий ужас приведёт заграницу
Гордый символ автопрома — «Буханка»!
Элегантностью похожа на лапоть,
А дизайн — как у солдатской портянки,
Но ни дождь, ни снег, ни прочая слякоть
На дороге не помеха «Буханке»!
Вертолёту сквозь туман не пробиться,
И такси не поспешит со стоянки,
Но доставить человека в больницу
Не проблема для трудяги-«Буханки»!
Неказиста, как на фронте победа,
И отважна, как лихая тачанка, —
Я на ней где захочу, там проеду,
И меня не подведёшь ты, «Буханка»!
Баллада о сером Валенке
Валенок серый стоял за забором из сетки...
Мимо катила изящная туфелька-Лада.
Следом — Матиз, точно импортной вязки пинетка,
И Мерседес — элегантный штиблет из ДойчлАнда.
Валенок с ними просился, твердил, чуть не плача:
«Я пригожусь!..» Но ему отвечали с презреньем:
«Где у тебя автомат о восьми передачах?
Где идеальная строчка по коже сиденья?
Быстрый до сотни разгон и спортивные шины,
Климат-контроль, мультилок, панорамная крыша?
Разве ты можешь считаться приличной машиной?
С нами кататься, любезный, ты рылом не вышел!»
И стартовали, присев на пружинах немного,
С места рванули — и взапуски с собственной тенью,
Только асфальт впереди вдруг исчез, а дорога
Тут же сменилась в российском лесу... направленьем.
На заметённой тропе кто накатом, кто юзом
Подняли тучи морозной искрящейся пыли...
Вот промелькнул серебристой громадой Ландкрюзер,
Сам точно айсберг, споткнулся, но всё-таки вылез.
А остальным — ни объехать, ни вырулить прямо,
Тонут в сугробах и горько клянут свои беды...
Тут и догнал их, спеша по канавам и ямам,
Серенький Валенок, всё же пустившийся следом.
Он прокричал им, подъехав: «Держись, бедолаги!»
Не попрекнул, что они его прежде турнули,
Вытащил всех, упираясь на танковой тяге,
Выхлопом тёплым обдул от намёрзших сосулек.
И покатили вперёд разноцветной гурьбою —
По мостовой, большакам и расквашенной глине.
Где непролазно — их Валенок вёл за собою,
Там, где асфальт — скоростные резвились машины.