***
Выхожу из судьбы, ненавистной и милой,
и сползаю на Родину праотцев я.
Будут сниться теперь переулки, могилы,
тополя возле дома, друзья.
Голосить ли о том, с чем проститься придётся
или плюнуть на свой недоеденный хлеб?
Но хоть песня надежды здесь плохо поётся,
это всё ж не последний вертеп.
Виновата ль земля, что пришли дровосеки,
и корчуют наш мир, сладострастно рубя?
Видишь, Родина-мачеха, присно, вовеки,
не смогу ненавидеть тебя.
***
Незачем душой кривить,
так не вылечишь недуг.
Волком хочется завыть,
коль очухаешься вдруг.
Потому что это Марс,
а на нём закон иной.
Или может это фарс,
приключившийся со мной.
***
Я слежу за тучею косматой -
сколько можно нас дождём терзать?
И молчу, невольный соглядатай,
оттого, что нечего сказать.
В поле бы заснуть, но нету поля,
лишь машин остервенелый вой.
Всё в металл закованная воля
да огонь реклам над головой.
Не спасёт горящая реклама,
если явь - торжественные сны.
Я пришёл из выморочной самой,
безнадёжно-радостной страны.
***
Не уходит в туман электричка,
и деревья не стынут в снегу.
Взгляд твой тяжкий и хмурый, москвичка,
равнодушно принять не могу.
Ностальгия нахлынула снова,
то же самое было со мной.
Помню чёрную ночь Кишинёва
и каштан возле дома весной.
Я твой брат по изгнанью и вере,
по земле, что горит на весу.
Безнадёжное чувство потери,
как и ты, молчаливо несу.
***
И я вошёл с отцом и сыном,
с надеждой, стёршейся до дыр,
в Израиль, что вколочен клином,
в арабский выморочный мир.
Здесь лишь один скачок звериный,
и всех действительно убьют.
Израиль, черны твои раввины,
молитвы грозные поют.
Остёр зрачок израильтянки,
насквозь готовый проколоть.
Когда в ночи рванутся танки
на человеческую плоть.
***
Крах моей души свершился,
если души - это явь.
Тополиный пух кружился,
по земле пускался вплавь.
И теперь второстепенно
всё, что связано с судьбой:
на другом краю вселенной
горек кислород рябой.
В этом новом измеренье,
где рука висит как плеть,
будет лишь стихотворенье
флагом издали белеть.
***
В непонятной, бесформенной массе,
что зовётся народом моим,
совершенно в иной ипостаси,
вряд ли может быть дух неделим.
Кувыркаются тени без плоти,
бесконечная пёстрая смесь.
Потому - то ты "за" или "против"
не имеет значения здесь.
***
Правда, что жила во мне,
исчезает неизвестной.
Я над плоскостью отвесной
наклонился : что на дне ?
Детство, молодость моя,
переулок Театральный,
контур прошлого овальный.
Дом, родители, друзья.
В тёмной сутолоке лип
запах сладкий до истомы,
и парящий, невесомый
белой лестницы изгиб.
***
В изгнании горьком и сладком
оборвана времени нить.
Под рухнувшим, мёртвым порядком
какие надежды хранить?
От гари, тоски и бензина
страшна неродная краса.
Слышны твои хрипы, чужбина,
под утро - в четыре часа.
В субботу шершавое пенье,
как шорох дождя в тростнике.
Но кажется нет воскресенья
на этом библейском клочке.
***
Вот мы - бездумные как рыбы -
всё к чёрту, быть бы на плаву.
Ну что же и на том спасибо
стране, в которой я живу.
Там, где прошёл назареянин,
беспечно чудеса творя,
я жаром солнечным изранен,
припомнил вдруг концлагеря.
Стал братский гнёт бесповоротным
как режущий восточный зной.
И дух затравленным животным
прибился к нации родной.
***
Моя тюрьма, томленье духа!
Всё, что дошло из жизни той,
уничтожаешь зло и сухо
своей щемящей духотой.
Нашествие чужих созвучий...
Но коль предчувствие - не ложь,
из этой цепкости паучьей
ты в рай по облаку взойдёшь.
Пока гудят пески желтея,
все в тенях древних колесниц.
И косо смотрит Иудея
из глубины пустых глазниц.
***
В раскалённой расплавленной сини
нет ни капли колодезной тьмы.
И свирепо дыханье пустыни
опалило сердца и умы.
Палестина, железною сетью
разметались твои города.
И молчат изжитые столетья,
как в канаве - гнилая вода.
***
Так сумрачно, чуждо и ново,
что кажется - боль не избыть.
Тарковского и Гумилёва,
и Пушкина можно забыть.
И если туманные лица
сужают свой замкнутый круг,
случается, ночью не спится,
и это не шуточки, друг.