Моя война
Он упал на бегу,
он немного не добежал,
непонятный врагу,
опрокинутый взрывом, лежал.
И строчил пулемёт,
оставляя тела на снегу...
Этот бой всё идёт,
это я в ту атаку бегу!
* * *
Время лечит, но не излечивает,
душу не избавляет,
расстояние обеспечивает,
горизонт отдаляет.
И становится всё пронзительней
и призывней небес сияние,
и понятней, не умозрительней
неизбежное покаяние.
11 апреля
Я была в Освенциме, я – знаю.
Тот, кто не желает знать, – забудет.
Мы – одна бригада поездная –
на Земле собравшиеся люди.
Страшно, беспощадно... В сердце – робость.
Замыслы великие – преступны.
Скорость века, скорость жизни, скорость...
Трубы – как обугленные трупы...
А Земля летит песчинкой малой
во Вселенной, время догоняя...
Ах, родная, если бы я знала,
как прожить, жестокость извиняя!
* 11 апреля – Международный день освобождения узников фашистских лагерей.
У стены бывшего гетто
Камни стен настороженно холодны,
словно тут не бывало лета.
Привкус горечи, странная боль вины,
страх Варшавского гетто...
Может, ветер из прошлого отзвук взял
или мне показалось просто:
промелькнуло, чему оживать нельзя, –
тень нацизма и холокоста.
Песня о войне
Народной артистке России
певице Людмиле Ивановой
Ты знаешь, песня на войне –
особый вид оружия.
Ты пела всем, и пела мне,
и вмиг обезоружила.
Заставила побыть в плену,
переболеть атакою...
Мы вместе вспомнили войну
и, не стесняясь, плакали.
Декабрь 2008-го:
снег, поле, Лобненский рубеж...
Ветеранам Московской битвы
Был декабрь неоправданно мягок
и бесснежен: зима – не зима.
Только всё же извечный порядок
восстановлен: небес закрома
на поля, на леса-перелески –
белым-белым! Куда ни взгляни,
над покровом чистейшим, библейским –
новогодние звёзды-огни.
Мир, покой – без предела, без края!
Но когда-то, во время войны,
здесь была полоса фронтовая,
и повсюду разрывов дымы
поднимались! Горели пожаром,
что земля, – даже воздух и снег!..
Здесь, ты помнишь, был встречен ударом,
остановлен нашествия бег.
Кромка леса, берёзы у поля,
шрам войны – незасыпанный ров...
Отчий край, снеговое раздолье,
вещий глас – малой родины зов.
Сельский вид – незатейливый, милый,
с ностальгическим привкусом дни...
Ветераны – у братской могилы,
в тех местах, где сражались они.
Вам спасибо за жизнь, ветераны,
благодарный поклон – до земли!..
...А к Москве дальше Красной Поляны
в сорок первом враги не прошли!..
Снайперы
Что за собачья стужа –
палец к курку «примёрз».
Стянем ремень потуже,
чтоб не пробрал мороз,
выдохнем так, чтоб паром
не показать врагу,
где мы с тобой на пару
замерли на снегу.
Жаль, все патроны целы,
битых фашистов нет...
А за стеклом прицела
в разведку ползёт рассвет...
Кладбище немецких солдат
Снег в линейку – кресты и каски,
ненавистный фашистский знак.
Носа высунуть без опаски
пусть не смеет проклятый враг,
пусть он знает, чьё дело право,
пусть бежит безоглядно прочь!
...Нарастут меж крестами травы,
станут мирными день и ночь.
Полустанок ли, перекрёсток,
опечаленная земля...
Каждый день восход над погостом –
философией бытия.
Перед Сандомирским плацдармом
Потом оценят и напишут,
и раздадут, и воздадут.
Ну, а сейчас как можно тише
сквозь ночь разведчики идут.
И, словно смерти возражая,
все чувства в них обострены...
Встречает их земля чужая,
где будто не было войны,
где тяжесть яблоневой ветки
так вкусно воскрешает мир...
...Отец вернулся из разведки.
А впереди был Сандомир.
Оккупированная территория
«Расцветали яблони и груши...»
Как сады цвели перед войной!...
Отступая, всё фашист порушил,
хаты не осталось ни одной.
Трубы, снег, и только ветер свищет.
Было или нет село моё?
Так и вижу, как над пепелищем
вороньё кружится, вороньё.
Долго ждать пришлось тогда победы,
но ожили прежние сады!
... Как осколки – нынешние беды,
части той – немыслимой – беды.
Крым, 2010-й
Пахнет морем, кофе и лавандой
крымская июльская жара.
Всем ветрам открытая веранда
потчует приехавших вчера.
Кители висят на спинке стула,
золотятся молча ордена...
Отступила в прошлое, уснула,
став воспоминанием, война.
Два давно не юных капитана
устремляют на округу взгляд:
- Помнишь, в сорок первом тоже рано
созревал здесь дивный виноград?..
- И ещё Пахоменко Алёшка,
помнишь, двухметровый великан,
всё мечтал: не фрукты бы – картошку...
- Да, остановил гранатой танк!..
Ностальгия ли слова их сушит,
нежеланье память ворошить?
Боль с годами делается глуше,
превращаясь в мудрость – просто жить.
Пахнет море солнцем и лавандой,
кофе восхитителен купаж.
Как корабль – открытая веранда,
чей немногочислен экипаж.
Камни и тропинки присмирели,
выгорев на солнце добела...
Мир. Два капитана – в Коктебеле.
А война здесь всё-таки была.
Выходившим из окружения
От всего батальона осталось лишь девять солдат,
лейтенант, старшина и сестричка,
по обойме патронов на каждого, связка гранат
и одна несожжённая спичка.
И её берегут, как «энзе», ведь всего-то одна,
но костра не разжечь, ведь заметят.
Ночь спустилась на землю, безлунна и так холодна,
и вдобавок усилился ветер.
Словно тени, по лесу на звуки разрывов идут,
опасаясь попасть в окруженье,
как двенадцать апостолов в том, Гефсиманском, саду,
где лишь бог принимает решенье...
Сон о войне
Памяти учителя Шереметьевской
школы Бориса Васильевича Иванова,
бывшего конника, поведавшего нам,
тогдашним подросткам, об одном
из малых «эпизодов» великой войны.
Так странно помнить спозаранку
о повторяющемся сне:
летела конница на танки
по белоснежной целине.
«Ура» неслось над полем бранным,
и конский храп, и звон удил.
Казался встречный гул обманным,
коней он не поворотил.
Тот бой для танков стал успешным:
что шашка сделает броне?
Скосило всех... Был ад кромешный
на прежде белой целине.
Мне б только раз его увидеть,
взглянуть в глаза один лишь раз, –
того, кто в дальнем штабе сидя,
скакать на танки дал приказ.
Окаменеть бы, не заплакать:
кто на войне, тот на войне.
Летящей конницы атака
всё снится, снится, снится мне!
Парад ветеранов 9 мая
И стар, и млад прильнул к телеэкранам,
есть, слава богу, память у страны:
по площади шагают ветераны
великой и безжалостной войны.
А знал бы кто, как им идти непросто,
как горестно, что многих нет в строю...
Медали, ордена, героев звёзды
ведут, звеня, мелодию свою.
Колышутся в такт маршевому шагу,
сверкают огоньками на груди:
«За взятие Берлина», «За отвагу»...
Внимательнее в лица погляди,
в глаза людей, что не гнались за славой,
страну спасая в яростных боях.
Им всем под девяносто, боже правый,
ты помни это, родина моя!
А время, беспощадное к заслугам,
как снайпер, не задумываясь, бьёт,
кольцо сжимая дружеского круга.
Представилось: в какой-то энный год
(речей не надо, даже слов не надо!)
одно лицо заполнит весь экран –
пройдёт по Красной площади парадом
единственный доживший ветеран.
Наступит тишина, оркестры смолкнут,
и площадь станет центром всей Земли:
на палку опираясь, трудно, долго,
но будет он шагать из чувства долга
пред теми, что когда-то рядом шли!
Лёшка – брат моего отца
Памяти Алексея Михайловича Борисова,
пулемётчика, погибшего на сталинградской
земле
Был Лёшка постарше отца моего на два года,
смеялся всё время над младшим: «Эй ты, карапуз!»
Сбегал от мальца, хоронясь на чужих огородах,
лентяй, озорник, забияка, но вовсе не трус.
Весёлый характер, распахнутость – ветру навстречу,
с лукавой хитринкой прищур: что б ещё сотворить?...
Гулял по деревне, и девушки, слушая речи,
всегда разрешали до дома себя проводить.
За плугом ходил, зоревал на лугах сенокосных,
на старой Буланке мог лихо промчаться селом...
Не знаю, успел ли сказать о любви светлокосой,
а может, признанье решил отложить «на потом».
Когда уходил на войну, провожали всем миром:
их, с двадцать четвёртого, первыми требовал фронт.
Сидел на телеге и плакал, вчерашний задира,
навзрыд, не таясь, не боясь, глядя за горизонт.
Предчувствовал словно, жалел о своём, безвозвратном,
знал что-то иное, чему и названия нет...
Таким вот потом мой отец и описывал брата,
запомнив и лес, и дорогу в июльский рассвет.
Кому-то – медаль, а кому – и повыше награда:
что жив-невредим воротился в родное село.
...В письме сообщалось: «Погиб на земле Сталинграда
ваш сын Алексей...». Извещение тоже пришло.
Нет, не «похоронка», а «без вести», вот незадача,
ведь официальный для власти главней документ.
Горюет семья, мать ночами украдкою плачет,
а младший сбежать на войну подбирает момент.
В семнадцать – сбежал, в девятнадцать «пришёл» – инвалидом,
мать на ноги младшего чудом сумела поднять.
На жизнь, на судьбу, на людей не держала обиды,
жестокой войне вовсе не было смысла пенять.
А Лёшку ждала, к большаку выходила под вечер,
неслышно молилась, мол, сердце, господь, успокой...
В колхозе Калинина сын похоронен, далече,
в земле сталинградской, и может, над Волгой-рекой.
Отец мой в архивы запрос посылал за запросом,
мол, было письмо, фронтовые друзья не соврут.
...Не знаю, как дальше сложилась судьба светлокосой,
отец мой женился, закончил когда институт.
И всю свою жизнь он искал, даже ездил на Волгу,
свой долг понимая – где брат похоронен, найти...
Увы, не нашёл, потому что и прожил недолго,
нечаянно встав у осколка войны на пути.
Осколок войны – словно очередь из пулемёта,
что Лёшке досталась тогда, как нарочно, в живот...
В атаку уйдёт без него поредевшая рота,
а Лёшка в мученьях ещё два часа проживёт...
Мне дядей приходится он, а зову его – Лёшка,
но так и останется: имя – как память семьи.
...Один фотоснимок, уже потемневший немножко,
и этот рассказ – чтобы правнуки знали мои!
Наш общий праздник – День Победы!
«Фронтовые сто граммов» –
не затем, чтоб спилось полстраны,
в этом наше «авось»
«благородное» сделало дело...
Как осколочный шрам –
в общей памяти росчерк войны:
не утихло ещё, не истаяло,
не отболело.
«Фронтовые сто граммов»...
И непьющим бы выпить не грех,
пусть девятого мая
душа захмелеет, ликуя!
Этот праздник – один,
где и слёзы, и радость – на всех,
ведь победой всем миром
войну завершили такую!...
8 мая у Большого театра
Большой театр танцует вальс,
танцует танго,
и капитан седой, смеясь,
забыв о рангах,
партнёршу бережно ведёт,
из энской части,
и гармонист для них поёт,
поёт о счастье.
А им за восемьдесят лет,
и жребий брошен,
и очень многих больше нет,
а май роскошен.
Танцуй, завидуй, вспоминай,
смотри и слушай...
Звенят негромко ордена,
сияют души.
Большой театр пустился в пляс,
журчат фонтаны.
Вновь гармонист играет вальс
для ветеранов,
и пары, медленно кружа,
плывут как будто
туда, к небесным витражам,
к цветам салюта...
А им за восемьдесят лет,
и жребий брошен,
и очень многих больше нет,
а день роскошен.
Смотри, смотри, запоминай
глаза и лица...
Пусть в нас живёт победный май,
пусть танец – длится!