Крест поэта
Не сумел ни в морях, ни на суше
он молитвы и силы найти,
чтоб смогли его грешную душу
над греховной Землёй вознести.
Пробавлялся работой не грязной,
с верой правой в своё ремесло...
Сколько ж сброда и нечисти праздной
через душу поэта прошло!?
Святодействовал словом умело,
свет и славу снискали стихи.
Но душа с каждым днём тяжелела,
принимая чужие грехи.
И теперь ни в морях, ни на суше
ни молитвы, ни сил не найти,
чтоб смогли мою грешную душу
над спасённой Землёй вознести.
Однажды осенью
Серебряных созвездий пыльный сноп,
как оберег висел в пространстве горнем.
... И подступал влюблённости озноб,
И от предчувствий сковывало горло.
Я всё забыл: дневную суету,
прошедшие успехи и печали, -
Такую благодать и теплоту
твои душа и тело источали!
И теплоту -
запястья и щеки,
и тихих плеч мои искали губы.
И коль мы любы заводи реки,
то и стремнине тоже будем любы.
Банальные мечты!
Как все мечты.
Они мертвы, а мир живой - несносен.
Не потому ли говорила ты,
про осень жизни
и природы осень.
Да, осень.
Ну, а дальше что? Туннель?
Лик Судии. И череда возмездий...
Сентябрьской ночи мятую фланель
Покрыла пыль несбывшихся созвездий.
Последний полёт
Тяжелеют полёты во сне!
То ли я,
то ли мир обезумел:
Наяву правят тризну по мне,
а во сне я нисколько не умер.
Тяжело, невысОко парю,
раздвигая тугие туманы.
На поминках
в родимом краю
пустотой наполняют стаканы.
Опьяняет друзей пустота
благодатью нетварного Духа.
Я над ними – распятьем Христа.
Мне антенны царапают брюхо.
Наяву на Земле меня нет,
в эту явь не резон возвращаться.
Но грядёт ослепляющий Свет,
и не может полёт продолжаться!
Налетавшись до самого дна,
я проснусь, коль Господь не обидит...
Отшатнётся в испуге жена
и меня сквозь меня не увидит.
Молчание пророка
Паутину сплела тишина,
Загустел аметистовый вечер.
Вифлеема звезда не видна,
И на блюде небесном Луна,
как глава Иоанна Предтечи.
Животворное Древо Креста
стиснул кольцами Змей-искуситель.
Гибнет мир в ожиданье Христа,
но безмолвны пророка уста.
И в смятении горьком Спаситель!
Тень
Действо злое привиделось мне:
То ли в шутку, а может, из мести,
тень мою пригвоздили к стене.
Не сойти, как ни дёргайся с места!
Всуе вспомнил и Бога, и мать,
багровел от натужных борений.
Но – ни тень от стены отодрать,
ни отринуть от собственной тени!
И возник избавления план,
прецедент за суровую плату:
Волк матёрый, попавший в капкан,
отгрызает пленённую лапу.
Боль свободы неистова.
Стон
вздыбит волны и волосы века.
Зверь на воле! Но он обречён.
Не угоден природе калека.
Страх терзает моё естество,
но свобода – дороже смятений.
...Я уже не от мира сего –
человек, не имеющий тени.
Молитва в оковах
Есть и хлеб насущный, и ночлег,
Но ворчит старик, когда не спится:
Родина моя – двадцатый век,
двадцать первый – будто заграница.
Чуден Гоголь,
Днепр силён, как встарь, -
редких птиц влечёт его стремнина.
Блок воспел аптеку и фонарь, -
всё на месте, а в душе – чужбина!
Прощены враги и должники,
интриган-лукавый обезврежен...
Но родные вянут родники
в Новом дне, что истов и мятежен.
Есть и хлеб насущный, и ночлег.
И не в том беда, что жизнь на склоне, -
Чужд и страшен каждый новый век,
ибо Хронос держит нас в полоне.
Слышишь перезвон его оков?
Ныне, присно и во мгле веков.