Старые фотографии
Скрипнут за окнами старые ставенки,
Явится призраком с кудрями баловень,
Следом проявится путь в небывалое -
Полнится озеро кровушкой алою.
Лица тасуются, падают под ноги.
Дело свершается богоугодное.
Вспыхнули и потонули в бесславии -
Веером старые мну фотографии.
Лица тасуются, перебираются.
Только одёрнули, мол, забываюсь я.
Где-то и эту возможность проштрафили -
Нет ни одной у меня фотографии.
И вовсе не око за око
Я думал, что сложится проще.
Я думал дорога одна.
Зелёной решёткой прострочен
Проём родового окна.
И, если люблю, значит очень.
Иначе, зачем же ты жил.
Неслышно безглазая точит
И правит стальные ножи.
Неслышно, невидно, жестоко.
Ты знаешь, как взмахи слепы.
И вовсе не «око за око»,
Не глядя, берёт из толпы.
Меняется чёрное с белым,
И каждый живёт за двоих.
По телу, по сердцу, по нервам,
По нитям я вижу своих.
Дева и часы
Осень покоем заходит в окно, взяв с подоконника нас.
Нежность стоит у меня за спиной, жарко от прорези глаз.
Руки застыли и греют плечо – время, замолкни на миг!
Ветер метнулся и поднял листок, понял, что лишний, и сник.
Дева картинкой висит на стене, взгляд на часы уронив.
Маятник замер и только для нас сделал немой перерыв.
Жить и дышать, умереть, но любить - сколько понятий простых
Осень скрывает в солёных устах и в золотых запятых.
Лист покачнулся, продолжил полёт, скрылся в подножье моста.
Я растворился в настенных часах, ты – в отраженье холста.
шаг вниз
Растоптан, стреножен.
Тревожен рассвет.
Я воздух глотаю,
а воздуха нет.
Собаки на стрёме,
команду «АТУ»
казалось, услышат
уже налету.
Захвачен, «прострелян».
Начищен сапог,
он гнусное дело
учил назубок.
Растоптан, стреножен,
построен и жду,
а стоны по ряду
мне кличут беду.
Затравлен, безносая
тень поползла.
И ржёт в нетерпенье
свершения зла.
Я воздух глотаю –
зловоние, смрад.
И льда холоднее
душа во сто крат.
Я глохну от скрежета,
шаг бы и вниз.
Но вниз улететь
мне мешает карниз.
после кислого
После кислого горечь в осадке.
Стрелки в полночь, вино на столе.
Ночь протянет резиновый, хваткий
Крюк – бессонница. Это ко мне.
Проходи, тварь. Тебя не прогонишь.
Я привык, что надумала вновь?
Может, вспомнил меня бывший кореш?
Ну, давай говори я готов.
Только этого дня не касайся,
Я всё помню, зачем же кружить.
Но упрямо, смешав с ритмом вальса,
В день один умещаешь всю жизнь.
Всё я помню от цвета пелёнки,
До холодного пота в руках.
И как, сидя в машине внаклонку,
Я больничным эфиром пропах.
Всё я помню, и время не лечит.
Рассыпается, словно драже.
Не полосками фатум, а клетчат.
Ну да что там... я вспомнил уже.
От малых лет и до кривого зеркала
Родился, вырос, ну и что? А без меня весь мир ничто,
Но только для меня - а что подумали?
Переиначить можно всё, когда за шиворот течёт.
Когда в больнице и ещё под дулами.
Четверг, а мама снега ждёт. За снегом мой пошёл отсчёт
От малых лет и до кривого зеркала.
Сегодня в нём и вкривь, и вкось (не уговаривай, ай, брось),
Меня с годами всё сильней коверкало.
Я мамой тайно был крещён. За крепким папиным плечом
Двенадцать лет и тридцать восемь месяцев.
А дальше? Дальше, брат, держись, коней пришпоривает жизнь.
От нищеты и до вершин – забесишься.
Но падать легче, чем взлетать, кому-то надо воевать.
А море без меня штормит печалями.
И я барахтался, как мог, не избежал пустых дорог,
И песня за душу берёт прощальная.
Теперь естественный блондин, в одном флаконе триедин,
Ещё кусочек далеко отколотый.
Растёт мой хвост за пятьдесят, года, как ласточки сидят
На ветках, каждый дорогой, как золото.
N
Как может так тревожить имя,
чтоб, прочитав, произнести
губами ветрено-сухими –
«О, Боже, ты меня прости!
Прости за слабость алчной плоти,
За сонм влюблённости причуд.
Но, если б мог, то при народе
Сказал бы ей, как я хочу...
Быть рядом, рядом неизменно,
И надоедливо шептать –
«Будь в небесах благословенна!
Ты сон мой, чудо, благодать».
Тревожен бой
Тревожен бой курантов в стольном граде.
Вскипает разум, терпко после сна.
Драконье семя, что копилось в гаде,
Мутит источник и не видно дна.
В нелепости растущего позора,
В безумии, смакующих фашизм,
Есть дьявола погибельного взора
Тлетворный и крамольный алогизм.
Святая Русь, последняя обитель
Твоё дыханье символ чистоты.
Апостол Первозванный, покровитель
На просветленье водружал кресты.
***
О, сколько нежности в руках
(Зря пропадает) эгоиста,
Но ты не думай, я пропах
Своей любовью, только чистой.
Я сон свой нежностью творю,
Своим теплом, прикосновеньем.
Я к близости, как к алтарю
Тебя причислил сновиденьем.
И то, что я посмел ласкать
Сокрыто глазу одеяньем...
И расстояньем...Но как знать...
Нет, я не в образе фазаньем.
Конечно, Ангел, я не Бог,
Во снах, взлетая над тобою -
В любви искусен, сероок (!),
Гоним идеей воровскою.
Да, я воришка, хитрый плут,
И под покровом каждой ночи
К тебе желания влекут –
Неудержимы и порочны.
Украсть любимой поцелуй,
Взамен свои оставить с жаром...
Шептать – «Любовь, восторжествуй!
Извергнись пламенным пульсаром!»
Прикосновеньем первым рук
И пробуждением любимой.
Лучами глаз твоих, что жгут
Всепроникающей крапивой.
Сплетеньем тел, отбросив шёлк,
Переходящим в боль нажимом.
Экстазным пульсом, что замолк
В волшебном миге достижимом.
Бежит к рассвету ночь устав,
И расставанье неизбежно.
Что остаётся от забав
Фантазий, более чем грешных?
Есть то, зачем я приходил,
И что останется со мною.
Сердцебиенье что есть сил
Я сберегу...и дверь закрою.
Трам-пам-пам
Лунный мальчик смотрит в небо
Ждёт с надеждой звездопад.
Нет страны, в которой не был
Или вход туда покат.
Щёлк и щёлк калейдоскопом,
Вот причудливый дворец.
Можно видеть царство скопом,
А принцессу под венец.
Шаткий облик разноцветья
И обманчив ореол.
Паутинка виснет сетью,
Тенью сказочник прошёл.
Сел на крыше, свесив ножки,
Дрожь укрыл малыш плащом.
Сверху вроде понарошку
Можно думать обо всём.
Вот бы сесть ещё повыше.
Чтобы звёзды под ногой,
Но достаточно и крыши,
Чтоб увидеть мир кривой.
Лунный мальчик для сравненья
Смотрит то наверх, то вниз.
Там безмолвия владенья,
Здесь кто выше прыгнет – приз.
В детском сердце пышет шалость
Шлейфом падающих звезд -
Вот бы всё перемешалось
Сверху вниз, наперекрёст.
В каждом небушка кусочек,
В каждом теплится звезда...
И ещё чтоб был щеночек
Не на день, а навсегда.