***
Объявлено в розыск: из-под венца,
под взгляды и речи медовые
пропали два чудных старинных кольца,
твое – Бульварное и мое – Садовое.
Сорокой украдены, взяты взаймы,
раздеты при всех догола...
– Не ты ли в ломбард заложил до зимы?
– Не я ль на корню продала?
Не сыпьте соли... Налейте винца
за два друг без друга пропавших кольца.
По кругу, по рельсам – не по себе
мне на Таганке, тебе на Трубе,
трамваю А и троллейбусу Б.
***
...а сердце по природе приживалка,
по которой плачет коммуналка,
там в многодетной потной тишине
стирали белое белье при подрастающей луне:
трусы, пеленки, простыни, сорочки.
Веревок надорвавшиеся строчки –
и – щёлк! – прищепки по привычке
закрыли свои хищные кавычки.
Не всё изгваздано, хоть звезды поугасли,
младенцев на прирост уже не носят в ясли,
лишь коммуналки всё растут в цене,
жильцы в рассеяньи, как грешники из рая,
и где тот дом, где рук не покладая,
изжив себя и плача о стране,
при убывающей луне
лишь черное белье стирали.
***
Ирине Муравьёвой
Первомайские листья, витрины и флаги,
улица III Интернационала.
У всех на виду – чуть было не проморгала –
неземная, в облаке из бумаги,
в пустом советском универмаге
голышом, но в капроновом платье
таращилась кукла-моргалка,
потешно изобразив объятья,
на руке наколка: импорт, КАТЯ
(видно, что ни Ирка, ни Галка).
Без этой цацы, бестии, крали
как мы росли и во что играли,
пацанки дворовые,
барышни городские?
И дочки-матери мы – никакие.
***
Ярославу
Я видела сны:
там – сын мой
весёлый, как мячик,
пинг-понговый дачный,
взлетал, не роняя лица,
с крученой подачи
в Париже ученого мачо,
веселого, шебутного, еще молодого отца;
там я на коленках
средь строфики сбивчивых грядок,
или на кухне, или в лесу на велосипеде,
супруга в подпруге –
таков и почин, и порядок,
как дефиниция из советских энциклопедий;
там – папа
душит в объятьях трофейный аккордеон,
отборной цензурой настраивая баритон,
с прононсом одесским:
черти, рожна вам хаять режим!
А сам как рванет во всю мощь:
здесь под небом чужим...
И я на подхвате: О караван!
Кто из нас гость нежеланный в такой-то стране?
Я видела сны:
там – небо из рваных ран,
там – сын мой.
Я знаю,
когда он впервые
всплакнет обо мне.
***
До станции Фрязево ну никак не доеду
ни на «гецике» борзом, ни на электричке,
хотя надо бы успеть – не для переклички –
к золотым Петру и Павлу
в среду на беседу.
На пороге для подмоги свой настроить глас,
непредвзятого трепеща ответа:
вы за что убавили светлый час
скоромимошедшего лета?
Петр и Павел –
ни попрека, ни тебе нотации, –
вмиг признали пионерку, что рыдала
и, о маминой молясь диссертации,
Богоматерь в уста целовала.
И на Пасху, не забуду, –
поп, взмахнув кадилом,
попалил мои ресницы-брови-волоса,
точно причастил огнем,
а спасали – миром
да ведром воды святой, – чем не чудеса!
И жива ль еще могилка в этой местности
Пославской Елизаветы?
У кого б узнать,
не подлеском ли шумит моя крестная мать,
учительница русской словесности?
***
Только мама
приучала любить оливки,
по-русски – маслины.
В упрямстве ослином
я бежала этой культурной прививки
за тридевять жарких земель,
в рощи оливковых олеографий,
выстроенных в каре,
где любое древо – библейских плодов колыбель,
на аттестат зрелости сдавшихся в ноябре.
Только мама почти до зимы
Серой Шейкой плескалась в пруду
и, лыжню проложив ни свет, ни заря
вкруг Новоспасского монастыря,
себя не тратила на ерунду.
По цвету лица узнавала гастрит,
язвы, колиты, особенно в марте:
покажите язык, – говорит –
рельеф как на географической карте...
И все кого-то спасала,
ученые книги писала.
Так впряглась, так работала на ура,
что рабочая лошадь вышла в профессора.
Но теперь –
ореховой легче скорлупки –
крутит на чистом пуху головой
наподобие ветхозаветной голубки –
ее из ковчега выпустил Ной,
чтоб гулить дочкой моей родной.
А я мычу,
неисправно молчу
до самых азов любви:
мама, мама, горячая моя точка,
мама, последняя моя отсрочка,
поживи еще, поживи!
***
На босу ногу, натощак, в сорочке,
как только пришлый день раскинет сеть,
читаю с пальцем, силюсь петь
псалмы и тропари...
Я к Божьей Матери напрашиваюсь в дочки
с домашней живностью, со всей своей семьей,
с потомками борцов за справедливость,
юристами, врачами...
Сделай милость,
прими ты, гордых нас, как травостой,
как тот полынный жухлый из пустыни
и тот – стеной степной – из ковыля.
О, Мати Дево,
всех, кто без руля
и без царя, пригрей отныне.
Такие завернули холода,
что воробьи скукожились на ветке.
На подоконнике крещенская вода,
«Бон Аква», если верить этикетке.