Хроники
В прогулочном дворике - травка зеленая,
дерево-липа стоит.
Села на дерево птица залетная,
вниз удивленно глядит.
Там санитар, именуемый Димкой,
в очередь службу несет -
лежа, с ленцой шевеля хворостинкой,
странное стадо пасет.
Будто ростки, что достали из погреба,
взялся бы кто шевелить...
Чаще всего им достаточно окрика,
реже - приходится бить.
В тягость им солнце, в тягость им небо,
к выходу сбились гурьбой.
Радостно рвутся, тыкаясь слепо,
в свой подневольный покой.
И потекут, суетясь в коридорах,
чтобы, забравшись в кровать,
в этих привычных, сумрачных норах,
жизнь напролет бормотать.
Утро на реке Медведице
Рассветные сумерки эти
к всплескам речным чутки...
Разве прожить мне на свете
без этой степной реки?
Час наступил в природе
меркнуть последней звезде.
Белая рыбица ходит
молнией в черной воде.
Река шевелится зверем,
рокочет далекий гром,
Медведица рваный берег
зализывает языком.
Тишь. Обложил станицу
сирени окрестной дурман.
Черная ночь-кобылица
пьет предрассветный туман.
Покуда еще не выплыл
солнца малиновый челн,
струится из теплого вымени
Медведицы белый сон.
Зима на реке Медведице
Три дня мороз трещал, метели вили пряжу,
и лежебока-степь теперь белым-бела.
И нет реки, лишь берега укажут -
откуда и куда она вчера текла.
Почти не бьется пульс воды оледенелой,
Медведица-река плывет себе ко сну.
И грузные сомы лежат оцепенело,
прибившись к топлякам, как бревнышко к бревну.
В берлоге ледяной,ворочаясь неспешно,
ни зазвенеть ручьем, ни путника зазвать...
Кикиморам твоим и водяным, и лешим,
хоть впроголодь, но все ж , не внове зимовать.
В лесах твоих пустых - лишь паутина смерти,
чарующие сны и не поднять уж век...
Так мало жизни здесь - зима на белом свете:
и птица не поет, и смертен человек.
Похмелье в Нижнем
"И понял я, что я в аду."
В городской непролазной чащобе,
непонятно в котором году,
я воскресну, как Лазарь во гробе
и окажется, что я в аду.
Мир сместился в какую-то плоскость,
то ли пропасть в горящем мозгу.
В этой пропасти просто мне плохо,
просто даже стоять не могу.
Просто взял я, наверно, и умер,
но меня позабыли забрать...
Или средь многолюдья и шума
я не ведаю как умирать?
Кто-то легкой рукой меня тронет,
детский шепот:-"Родимый, пошли."
И огромное небо уронит
ледяные,как прорубь, дожди.
Пепелище, пустырь и разруха.
И такой безутешный ответ:
смерть, ребята, совсем не старуха,
а девчонка двенадцати лет.
* * *
Дочурке я даю советы,
как взрослою скорее стать,
я говорю: "Вот будет лето,
а летом лет нам будет пять".
Но отвечает дочка просто,
(ей просто верить в простоту):
"Нет, папа, я не буду взрослой,
а то я взрослая умру".
И дальше весело продолжит
свою куклешную возню.
Я отвернусь, подумав: "Боже..."
И слов, конечно, не найду.
Ссора
Слов кирпичики класть ты умела...
И росла между нами стена.
Как ты, бедная, похудела!
Из тебя выпирают слова.
Где ж ты слов этих гадких сыскала?
Видно, в наших очередях.
Впрочем, чтобы тебе полегчало -
бормочи, топочи в сердцах.
А потом, в этом хаосе жутком,
постараюсь поспеть к утру:
развинчу твои фразы по буквам -
дочке азбуку соберу.
Герань
Там, за окном, в днях спрессованных плотно,
призрак зимы испарился в три дня.
Эта герань, что облапила окна,
чем-то она потрясает меня.
Ты ведь оттуда,герань, из эпохи
слоников смирных и лебедей...
Этой эпохи - последние крохи,
где-то гоняют еще голубей!
Высокородное, звучное имя,
знаешь, из этих,из чувственных слов.
Ах, ты, жеманница! Ах, героиня
из кинофильмов двадцатых годов.
Богородицы лик...
Богородицы лик, освящающий кров,
средь напастей мирских - поминание о чуде.
Её скорбь утешают бумажки цветов,
что в своей простоте подарили ей люди.
Подарили ей люди оклад из фольги
и лампадку зажгли, и склонились повинно...
И сложили слова "сохрани" и "спаси"
и еще, что-то там, о прощении за Сына.
Средь портретов иных: и актрис, и вождей,
твои лики по селам, как соль, неизменны.
Не устань же,Мария,просить за людей,
не покинь же, Мария, их неверные стены.
Язычник в храме
Под сводами сумерки прядают,
сутулится мрак на весу.
Я душу свою окаянную,
как нож в рукаве, пронесу.
И с нею такой, не крещенной,
гляжу с замиранием в груди:
иконы, иконы, иконы -
как скорбные лики родни.
В столетиях глухи ее стоны,
их вам не расслышать в Раю.
Смотрите - чернеют иконы,
от скорби за душу мою.
Ваш Бог и Спасение с вами,
и ужас вглядеться туда,
где вечное, жуткое пламя
никак не сожжет Перуна.
Птица моя ночная...
Птица моя ночная,
скрытно твое житье.
Ночь, от края до края,
тихое царство твое.
Мой любопытный совеныш,
что ж над моим костром,
то ты перо обронишь,
то опахнешь крылом.
Сказка моя, небылица -
дай мне тебя сказать...
Станешь ручною птицей
век по рукам тосковать.
Заря отворит ворота,
вычертив огненный след.
Птица ночного полета,
что же ты бьешься о свет?
В сердце медвяного мая
криком тревожишь сны.
Так и летишь по краю:
света дневного и тьмы.
Малая родина
Милая, малая родина,
вот и вернулся я в срок.
Пыль, да ковыль, да смородина
вдоль твоих легких дорог.
Степь под колесами стелется,
словно линялый платок.
Белое облако пенится -
тушит горящий восток.
Помню, как детские родинки:
мама, сирень, сизари...
Ждут меня, милая родина,
светлые речки твои.
Ночь и костер одинокий,
всплеск на вечерней воде,
свет от созвездий далеких,
льющийся с неба ко мне.
словно улыбкою маминой
здесь я согрет глубоко.
Если ты, родина - малая,
что же тогда велико?
* * *
В твоих словах хрустит ледок -
какое чудо он в июле...
Рассматриваю потолок,
раскачиваюсь на стуле.
Согреть тебя, расцеловать?
Да снежных женщин не целую.
Случалось всяко зимовать,
в июле, что ж, перезимую.
А дочка скачет за мячом,
звенит потешница-игруля.
Ах, как на солнышке печет,
в конце июля!
* * *
Провожу тебя с рассветом,
ждать и помнить обещая.
Горечь первой сигареты,
горечь утреннего чая.
Этот горький утра привкус...
Настроение - нулевое.
Я, наверное, привыкну
видеть небо дождевое.
Я, наверное, забуду
ветреность твою и милость -
как роняла ты посуду
и ревела:"Не разбилась".
Не гадаю на ромашках,
да храню, что приживется:
например вот эту чашку,
что никак не разобьется.
* * *
Как будто под стенами ворог
К Москве подбирает ключи.
Дверей зашифрованных город -
полночь, стучи - не стучи.
А ночка, глухая как вата,
густеет и стынет в крови.
Кричу в глухоту глуповато -
"Свои! Отоприте, свои!"
Но слепо таращится крепость,
дивится таким дураком -
ну надо ж, какая нелепость,
дубасить ее кулаком.
В ней тонн этих,может быть, тыщи,
к тому же неверье слезам...
И я, как в пещере, в Мытищах,
ору, обезумев: "Сезам!"
Дошел, докатился до хамства...
Какого рожна приезжал?
Посольством татарского ханства
приветит Казанский вокзал.
Бог с вашим Арбатом, Ордынкой,
заманишь теперь - черта с два!
На полке, под старой простынкой,
мне счастливо снилась Москва.