Андрей Рублёв
Рассвет войдёт по пояс в реку.
На корточках, на бережке
сидит мальчонка. В лодке грека
плывёт по Яузе-реке.
Мальчонка по-рыбацки, просто,
на пшёнку жжёную плюёт
и ждёт улова. Как апостол.
И кто-то спросит: «Не клюёт?»
Да, не клюёт, но стоит ряску
пошевелить, и на воде
мгновенно заиграют краски
везде.
И этим он вполне доволен.
Над головой его плывёт
свет с отдалённых колоколен,
как мёд из раскалённых сот
и облака, как будто фрески
владимирские, так легки,
пойдут над головой, над лесом,
над сонным зеркалом реки,
и берег Яузы отчалит,
земли уж под ногами нет
и Троицей Живоначальной
повсюду отзовётся Свет.
Роспись
Поднимут человека на лесах.
Теперь ему держать руками небо.
На северном и южном полюсах
хор херувимский не смолкает, ибо
когда умолкнут эти голоса
и прекратится музыка живая,
возможно ль будет небо дописать
в шершавую доску спиной вжимаясь?
Все мышцы наливаются свинцом...
Но грянет хор мурашками по коже.
К апостолам и ангелам лицом
лежишь и тихо шепчешь: «Святый Боже...»,
и дальше кисть работает сама -
рука её послушно разжимает.
И входит поп и говорит, -Зима-а-а...
И снег смахнув с плеча - пальто снимает.
***
Наш дворник третьи сутки как пропал,
Под окнами не кружится как зуммер.
Соседка говорит, - Наверно умер.
Двор засыпает белая крупа.
А я не верю. Славный старичок
С прищуром хитрым и бородкой редкой –
Да как же так? Но всё твердит соседка, -
Наверно умер. Ну а как ещё?
Да как ещё – у дочери гостит,
Уехал к сыну в Вологду на святки.
Но он вернётся скоро, всё в порядке.
На «соловье» вечернем прилетит.
И из вагона выходя, вздохнёт
И улыбнётся городу и миру.
И выйдет в ночь. А мелкий снег пунктиром
Его следы, как школьник, подчеркнёт.
Возвращение блудного сына
Вот некое пространство — день ли? Ночь?
Уже не спят. Или не спят ещё?
Сын, головой остриженной под ноль,
к груди отца прижался горячо.
Они стоят. Сквозь них проходит свет
найдя в обивке мрака узкий лаз.
И более здесь светлых пятен нет.
Из темноты выхватывает глаз
фигуру женскую. Она, возможно, мать.
И ей не видно сына за спиной
стоящего отца. Но нарушать
она покой не станет. Ей одной
пока всё ясно. Слуги ждут сигнал
хотя уже давно всё решено.
Отец простил и обнял. И в подвал
спускается кухарка за вином.
Послушный брат всё понял. Он молчит.
И все вокруг стоящие — молчат.
Для Господа нет брошенных в ночи.
Всех брошенных поднимут и простят.
Сейчас порвётся тишина, и гам
веселья, дом наполнит. А над ним,
подносит ангел музыку к губам,
но он во тьме, пока, не различим.
* * *
Какой райцентр — аббревиатура.
Какой посёлок, что ты — п.г.т. -
гостиница, больница, дом культуры,
военкомат, ментовка и т.п.
На Флора с Лавром — дискотека в центре -
престольный праздник всё же, как-никак.
Детишки утром спят, старушки в церкви,
студенты оккупируют кабак.
Тоска такая, что не хватит водки
запить, запеть, проспаться и забыть.
Но загрустишь: а отпуск-то — короткий.
Отчаянно захочется продлить
очарованье: пьяной дискотеки,
работников культуры, что поют
про «веныруки-венырукиреки»;
ларьков, в которых водку продают,
продлить рассвет,
и рваную рубашку
припомнить, аж до боли зубы сжав,
летящий пепел, крайнюю затяжку
пред тем, как тронется маршрутка, завизжав.
* * *
Не заживает до рассвета ночь -
болит. Старик на печке, бабка в сенцах...
Щи на плите накрыты полотенцем.
И впору управляться — да невмочь.
Состарились. А дети — вот беда,
не ездят. Если ездят — крайне редко.
Вот то-ли дело дети у соседки —
всё возле мамки, около гнезда...
Пустеет потихонечку село —
обидно, но обиду то проглотишь...
а молодёжь — съезжает — не воротишь.
Зимой так тихо, что белым-бело
кругом. И не следов, ни голосов —
повсюду тишь да гладь, да божья воля...
А тёмной ночью ветер ходит в поле
до третьих петухов...
...Скрипит засов,
старуха молча отпирает дверь,
сползает с печки дед, накинув шубу.
Залечивает ночь, как дырку в зубе,
Господь рассветом.
—Вон, гляди теперь,
Он в небе.
—Это что за полоса?
от самолёта?
— Нет. То Он упорно
лопаткой МПЛ-50 — сапёрной
под всходы вскапывает небеса.
* * *
Собаки мёрзнут в тесных конурах,
не лязгают цепями и не лают...
Как пьяный урка, нагоняя страх,
мороз собачий по дворам гуляет.
В домах тепло. Так сладко спать в тепле.
А тут сугробы – свора не продышит,
И даже если лаять — на стекле
такой слой льда — ну кто тебя услышит?
Но верится: хозяин дверь толкнёт
И на душе от радости отляжет,
и подойдёт и даже если пнёт,
то пнёт за дело, но потом — отвяжет.
А как представишь - вольные в степи
гуляют псы оравою свободной...
А тут осталось сдохнуть на цепи
от преданности этой безысходной.
Мороз трещит собачий во дворах
и шорохи, и всхлипы треском глушит.
Собаки мёрзнут в тесных конурах
чтоб чуткий сон хозяев не нарушить.
***
У реки сидят рыбаки,
курят «Приму», поклёвку ждут.
И у каждого из руки
вырастает ореховый прут.
На заплёванные крючки
ставки сделаны. Постучат
по орешине рыбаки,
вслух мучительно промолчат.
Государыня рыбка, ну,
где ты плаваешь? Цып-цып-цып...
И крючками скребут по дну
Неудачливые ловцы.
Но всё это — напрасный труд
рыбку звать, не поймав корить.
Толку, что их старухи ждут
у разбитых своих корыт.
Лоскутный ангел
Н.
Не называй свои печали
по именам. Забудь. Сотри.
Шагала вспомни, как летали
в ночи влюблённые. Смотри -
лоскутный ангел в небе звенья
цепочки звёздной разорвал
и опустился на мгновенье.
А я... тебя поцеловал.
Запомним вот такое счастье,
немного странное на вкус...
Картины вижу только часть я:
густой сирени влажный куст,
Никитской церкви колокольню
и птичьих гнёзд негромкий свет,
и ангел. Как ему не больно
царапать крылья о рассвет,
а он глядит на нас, смеётся,
как будто бы вот-вот, сейчас,
без нас другая жизнь начнётся,
или закончится без нас.
***
Никитская церковь. Забора проём.
Четыре часа до утра.
Нам Бог иногда разрешает вдвоём
бродить по никитским дворам.
И все переулки нас к церкви ведут,
наверное Он так решил,
чтоб были всегда у Него на виду
две любящих грешных души.
Но, Господи, Ты же всё знаешь, скажи,
да разве в том наша вина,
что эту любовь мы искали всю жизнь
и жизнь, вот ведь штука, - одна.
И может быть больше не будет у нас
ни этих минут, ни часов,
и может быть рай закрывают сейчас
от нас на тяжёлый засов.
Вот видишь как время бежит. Ты прости
и рук разнимать не проси.
Ну что нам осталось... Уже без пяти
и скоро подъедет такси.
И только застынет во взгляде моём
газетный киоск вдалеке,
Никитская церковь. Забора проём.
Слезинка твоя на щеке.
* * *
Твои руки, словно белая сирень,
Пахнут ладаном и мёдом на страстной.
Все слова мои – то точки – то тире,
только ты их видишь линией сплошной.
Показать полностью..
Скоро свет пасхальный вспыхнет в алтаре
И черёмухи оденутся в невест
И польётся над землёй: Христос Воскрес!
И послышится: Во истину Воскрес!
Не отважусь я тебя поцеловать.
Целовать тебя, что задувать свечу,
Всё равно, что в сад черешню воровать
Лезть к соседу. Только я так не хочу.
Но хочу из рук твоих воды испить
Словно чашу свою горькую до дна.
А потом всю ночь-полночь проговорить.
Чтобы выговорить боль свою сполна.
Я кругом и перед всеми виноват.
Пред тобою так тем более - везде.
Что слова? Слова сегодня нарасхват.
Что молчание? Губами по воде.
Твои руки, словно белая сирень,
Пахнут ладаном и мёдом на страстной.
И летят мои – то точки – то тире,
Неопознанною радиоволной.
* * *
Жизнь когда-нибудь сделает ручкой красиво.
Дождь пойдёт. Мужики у могилы станут.
Сельский поп отпоёт. Ему скажут, - отец, спасибо.
Постоят. Помянут.
И когда моё тело в красивых шмотках
не найдёт себе место в холодной дрожи,
я увижу душу свою — чужая тётка,
а я думал она на тебя похожа.
И она, уносясь стремительно, как ракета
мне помашет третьей своей ступенью
и всё то что до этого было светом -
станет тенью.