Дядя Вася
Работал он трактористом
и был у него заветный блокнот,
в который он записывал названия фильмов,
просмотренных в сельском клубе,
и даже имена и фамилии актеров.
Были в блокноте так же стихи –
большей частью Асадова, но одно Есенина -
«Не жалею, не зову, не плачу...».
После смерти матери (моей бабушки)
он крепко запил,
в обмен на водку вынес из дома все вещи
и умер в полном одиночестве.
Сидел зимой на печи,
читая роман Дюма,
и горлом вдруг пошла кровь.
Был сильнейший мороз,
и мало кто решался выйти на улицу.
Потому и нашли его лишь дня через три.
Врачи сказали: цирроз.
Было ему 42 года.
Ну вот – хоть немного рассказал о тебе,
дядя Вася.
Крёстный
Мой крёстный
чистил в селе колодцы.
Однажды он мне сказал:
«Случается так, что у злых людей
со временем вода пропадает,
и тут уже ничем не поможешь –
ни колдовством, ни молитвами,
чисть – не чисть,
а вода от этого не появится.
Поэтому
постарайся быть добрым».
Лет десять назад крёстный умер.
Но я думаю,
что где-то он и сейчас
продолжает чистить колодцы,
если в них
перевёлся свет.
Пчёлы моего отца
Они гудят на летке,
потом - исчезают...
Спустя годы я вижу их в тёплых снах,
где, как прозрачные соты,
они конструируют воздух детства,
и все, что к нему прилагается –
день и мамину постирушку,
папу в халате белом
и с дымарём в руке,
брата, жующего яблоко.
Они не мёртвые, не сухие,
из них не сделаешь ожерелье
и не подаришь возлюбленной.
Я знаю, они бессмертны -
пчёлы моего отца.
Барометр
Трудно сказать, какого он возраста -
с годами он не меняется.
Ходит по городу в своей вязаной шапочке,
широко улыбаясь,
ухаживает за клумбами, подстригает кусты.
Зовут его Юра,
но местные меж собой
называют его Барометром.
В любой момент его можно остановить
и спросить о погоде –
на завтра, на месяц вперед,
и даже на целый год.
И всякому встречному
он подолгу готов рассказывать
о циклонах, атмосферном давлении,
холодном и теплом фронте,
ветрах, дождях, снегопадах...
А бывает, спросишь:
- Юра, скоро весна наступит?
И в ответ он неспешно, не по-здешнему окая:
- Да...что-то нынче весна опаздывает.
Надо мне поработать, поторопить -
пригнать с юга ветер,
договориться с солнцем...
И действительно,
через пару дней происходит
существенное потепление.
Наверное, у него на балконе
обитает доброе апрельское облако,
которое улыбается
и слегка вибрирует.
Во всяком случае,
если бы это оказалось реальностью,
я бы нисколько не удивился.
Сосед
Он восторженно шепчет,
тыча корявым пальцем
в темнеющую высоту:
- Смотри, Серёга,
инопланетяне прилетели!
Прилетели родимые...
Я же говорил,
что они прилетят,
говорил!
Я смотрю
как, светясь, пролетают
в теплом июньском небе
шары желаний -
на окраине городка
их запускают выпускники,
празднующие окончание школы
.
Но молчу и киваю,
не разочаровываю его,
он ведь столько ждал их -
пришельцев.
Воспоминание
Однажды летом в детстве
мы с братом лежали ночью
на пахнущей дымом овечьей шубе,
и старик, имени которого я не помню,
рассказывал нам о звёздах.
А потом в полусне я увидел отца
в высоких рыбацких сапогах,
и от него почему-то
пахло не рыбой,
а далёкими звёздами.
Знакомый
Когда на него находит,
он легко проникает сквозь стены,
поднимает побелевший валун,
словно воздушный шарик,
останавливает летящие облака,
заговаривает боль и огонь,
метель и ливень.
Я этого не умею.
Вот и пишу стихи.
***
Знаю,
что мы бессмертны,
но продолжаю жалеть
детей и птиц, и собак,
и даже серьёзных взрослых,
которым нет никакого дела
до моей жалости.
Нет, они не умрут,
но больше не повторятся
в этом недужном времени
и в этом беззащитном пространстве,
которые уменьшаются на глазах
до размеров крошечной бурой точки –
родинки
под сыновним виском.
***
Воскресным утром
пришёл сын с книгой
«Загадки древних цивилизаций»,
и лёг ко мне под одеяло.
Я читал ему об ацтеках,
о городе Богов с Дорогой Мёртвых,
о пирамидах Солнца и Луны.
Ну, а после я его обнял
и мы с ним долго лежали,
глядя в окно,
за которым шёл мелкий снег.
И меня не покидало ощущение,
что смотрим мы в мир с размытой
кем-то случайно найденной
фотографии.