* * *
на пригорке, где копытцами
поутоптана трава,
собирает конский щавель
Авель.
овцы облачные глупые
здесь имеют все права.
не имеет в сердце камень
Каин.
благодать волною стелется,
травы нежно теребит.
и жужжат протяжно песню
пчелы.
под оливами у озера
безмятежно Ева спит
и Адам ей снова снится
голым.
маленькие & большие
у страха маленькие стихи.
в них присутствуют мухи и лопухи.
в них рифмы бегают по воде.
и стихи эти светятся в темноте.
но есть еще большие стихи.
они начинаются от сохи,
и упираются в небосвод.
в них смелость города берёт.
* * *
«Брошены звездные гири
На задрожавшие чаши»
О. Мандельштам
клонится песня к закату,
словно Пизанская башня.
ищем в лозе виноградной
день с настроеньем вчерашним.
ищем в лозе виноградной
смысл наших судеб и жизней.
сумерки веют прохладой
и проползают под вишней.
множится ночь на четыре.
был ли пророком сказавший:
«Брошены звездные гири
На задрожавшие чаши»?
* * *
Александру Кораблеву
такая погода дурацкая,
как будто философ Блавацкая
явилась нелепая, хмурая
и села на сломанный стул.
и чувствую собственной шкурою,
беспечности лошадь каурая
сорвётся судьбину преследуя,
как будто Давида Саул.
разверзнутся хляби небесные,
намокнут хлеба наши пресные,
пакет целлофановый сморщится,
у почты споткнётся трамвай.
квартира, увы, без уборщицы.
когда же дожди эти кончатся?
на кухне Елена Блавацкая
берётся заваривать чай.
ХИДДИНК
бреду в бреду. дряхлею на ходу.
метро — спортивное, ворота — красные.
когда-нибудь возьму - и упаду.
трава кирпичная, сирень несчастная.
ну, а пока берут меня в тиски
хавбеки шустрые, полузащитники.
и каплет жидкий воздух на мозги.
и флаги плещутся, как бинтики...
* * *
Андрею Новикову
Угреша тела моего
дзержинствует впритык с Капотней,
где жизнь, чем дольше, тем залётней
влачит дремотно существо...
существование отнюдь
в холмах не мыслится превратно.
маршрутка движется отвратно
и я терплю ещё чуть-чуть.
и я терплю. а день-трепло
мордует в метрополитене
людей, что прячутся от лени,
надеясь обрести тепло.
покой неволит естество.
дзержинствует февраль на лицах.
и снова напряглась столица -
Угреша сердца моего.
* * *
«Если хочешь идти в Каноссу, то иди в Каноссу.
Никто тебя не задерживает».
Виктор Ерофеев «Москва-Петушки»
посидим на дорожку, подымим папиросой.
за окном не на шутку разгулялась пурга.
что поделаешь – нужно отправляться в Каноссу,
коли жизнь дорога, коли жизнь дорога.
справедливость и честь закопаем в сугробе.
пусть ликует отныне монах Гильдебранд.
и пойдём босиком в рваной нищенской робе.
этот факт летописцы внесут в фолиант.
подготовим себя к унижающим взглядам.
оскорблению нас не дано побороть.
всё устроится Берта, всё будет как надо.
да спасёт нас Господь, да спасёт нас Господь!
* * *
брату Саше
не унять, не понять, не посеять
тихой улочки хлипкую скуку.
пал туман вместе с вечером
в девять.
потревожил облезлую суку.
и в облаенном сукой пространстве
задрожал огонёк, сожалея,
что зануда-репейник убранством
уколол близорукую фею.
тени нежных моих приведений
в дом стучались стрельнуть сигаретки.
только фея, забыв огорченья,
всё качалась на грушевой ветке.
* * *
маме
грустинкой ветер порошил,
печалинкой подсыпывал,
выл за окном что было сил
и в дымоходе всхлипывал.
и хаты трескался саман,
но не искал сочувствия.
и слёзы хлюпали в стакан,
капелью нас напутствуя
на жизнь в отчаянном быту,
на песнь, увы, безгласную...
и на погоду, как мечту -
безветренную, ясную.
* * *
между Москвой и небом
нет ни войны, ни мира.
между Москвой и небом
радости аромат.
между Москвой и небом
ангел помажет миром.
между Москвой и небом -
Сергиев Посад.
* * *
Рождество идет от храма
по морозу по проспекту.
регулируют движенье
светофоры и молитвы.
снег заботливо присыпал
все тревоги и сомненья.
в каждой лампочке фонарной
Вифлеемский свет звезды...
* * *
дочери
зачем же, выдумка моя, я топал на тебя ногами?
вот пластилиновый араб кромсает булочки ножами.
вот пластилиновый верблюд трясёт горбами над подушкой
и пластилиновую пыль себе я сыплю на макушку.
слезу медовую твою ловлю в шершавые ладони.
и мной придуманный Восток в ней безнадёжно тонет,
тонет...
* * *
гудели шмелики. и мы гудели
непревзойденным и чистым гулом.
метели, роторы и пустомели
собрались вместе одним аулом.
и возлежали на скромной травке,
и пили пиво, редиску ели.
гудели шмелики, ползли козявки,
лягушки квакали и птички пели.
а может, не было козявок с птичками?
и квак в воде ручья терялся?
но был костер, зажженный спичками.
и тот костер дымил, старался.
и вдруг в дыму почти отчетливо -
секвойи, Африка, пигмейцы малые.
так хмель, покрывший нас заботливо,
рождал прострации и мысли шалые.
гудели шмелики, метели ухали,
по рюмке ползала коровка божия.
а мы лежали все кверху брюхами
и загорали своею кожею.