***
... и кажется, что некуда идти,
Что дальше смысла слов не обрести,
Что дальше смерти — не ступить по краю
И не сдержать в слабеющей горсти
Озноб земли и терпеливость снега,
А вдоль залива — некуда грести...
Скрипит камыш и с берега — телега...
Но кто вложил мне это: «...выбирай,
Обронишь ли весло своё за край
Источенной годами плоскодонки
Или пойдёшь через вороний грай
По пустырю, поросшему кустами, —
Но совестью и смыслом не играй,
Как рыбьими пустыми позвонками...»?
А я стою. И по колено мне
Стоит вода. И отблеск на корме
Колеблет осторожное теченье,
Камыш умолк, и птицы на холме
Угомонились с ночью по соседству...
Но жизнь стоит и держит смерть в уме.
И никуда от этого не деться.
Из ДИЛАНА ТОМАСА
ОСОБЕННО, как ветер в октябре
Скупых снастей разматывает свитки,
Сквозит, сечёт и до последней нитки
Пронизывает — смысла в словаре
Не подобрать; а от залива —
То кашель ворона, то шорох по камням.
Не так ли и душа моя пугливо
Подобна ворохнувшимся теням?
Из башни слов, как черноту полей,
Я различаю горизонт неровный
И образ женщины, такой же многословный,
И клики детские с прореженных аллей.
Неурожай не позволяет
Согласных звуков образовывать ряды;
Что за печаль меня одолевает,
Не высказать на языке воды.
На папоротник пала пелена
И обнажила смысл полётов слова
Вне годовых колец; а утро брезжит снова
И флюгер мечется, очнувшийся от сна.
Теперь я волен с нетерпеньем
Призвать поющие приметы луговин.
Но впадины зимы проходят зреньем
Да чернота вороньих спин.
Особенно, как ветер в октябре
(Преобразуя множество созвучий
В холмы Уэльса и язык паучий)
Поля турнепса явит в словаре, —
Безжалостность питает звуки.
Душа иссушена, и кровь нетороплива,
И ярость сломлена. Редеют буки,
Да пенье смутное доносит от залива.
***
В цветной коробочке — а ну-ка приложи
К больному уху! — слышно щекотанье:
Там — светятся фонарики во ржи
И обречён кузнечик на скитанье;
С большой пружиной — где-то между крыл —
Парит сапсан, печали средоточец,
Округлый вход старательно прорыл
В сухой коре угрюмый древоточец.
Сожми коробочку и загляни в разлом:
Стволы у леса спутались и птицы
Ломают перья, пробуя крылом
Зернистый воздух, плотные крупицы.
Ты потряси. И выпадут в кулак
Ночных жуков защёлкнутые кнопки,
Древесный лист, дикорастущий злак,
Лесных бутонов сломанные стопки.
Весь этот сор — когда-то явь и смысл
Таил в себе. И суть сухого леса,
Где письменность стрекозьих коромысл
Развешана при помощи отвеса.
Вот и от нас, проживших налегке,
Останется с десяток проволочек,
Коль смерть захочет встать невдалеке
И нашу жизнь почувствовать в руке,
Нажимом пальца оставляя прочерк.
***
Бродить по лету, нахлобучив
Фуражку лёгкого сукна,
И, самому себе наскучив,
Упасть в траву, как в рощу сна.
А там — вращаются химеры
Косноязыким косяком
И подтверждаются примеры,
Что мир — двулик и насеком.
Вскарабкавшись по мятой тулье,
Кузнечик держит — рамкой вниз, —
Раскачиваясь, как на стуле,
Погод пружинный механизм.
В карманах шарить — не отыщем
Трёхгранный ключик заводной,
Он — у жука за голенищем,
Вразмах таранящего зной.
А жук — мелькнул за мочажины...
И никому не завести
Небес ослабшие пружины,
Играя ключиком в горсти.
Ну вот и лето отсветалось —
Простим ему неологизм.
Кузнечик скачет и усталость
Заводит, словно механизм.
***
Каким немыслимым круженьем
И мы с тобой заражены?
Воздвиженье — передвиженье:
Осы очнувшееся жженье,
Воды остывшей отраженье —
Неумолимы и сложны.
И возбуждает нетерпенье
Медлительный гусепролёт:
Всю ночь — покуда хватит зренья —
Они ломают оперенье,
Крылами скалывая лёд.
Как будто движутся — к исходу...
Но простоят до Покрова
Леса, процеживая воду,
Пока осиную колоду
Откроет мёртвая трава.
Возможно ли представить было
Ледок у края колеи,
Недвижущийся дым, уныло
Вошедший в лес, как холод — в жилы,
А в сбрую — парные шлеи?
Так что же сетуем на это
И целый день раздражены?
В Нахабино — уже не лето,
Воздвиженье царит и свето¬-
вращение, и так нелепо
Река и пруд обнажены...
***
Николаю Кононову
В селе с названием Кайсацкое
Ты занят стрижкою овец.
...Бредёшь в степи походкой штатскою
И след от ножничных колец
Тревожит, вроде обручального...
А степь сжигает на ветру
Полотна неба цвета сального.
Раскаянье придёт к утру.
Как славно
душу наболевшую,
Ступая в ржавых сапогах,
Нести травой перегоревшею
И гарь услышать на губах!
И помнить кожею и жилами
Овец худые рамена,
Как отводил кривыми вилами
Ручьи горячего руна.
О, представлял ли эти мутные
И студенистые пласты
В отдохновения минутные
Тем золотом, что жгло персты?
Об этом ли мечта итакова?..
Но жижа свищет сквозь настил,
И овцы плачут одинаково,
Лишённые руна и сил.
Всем телом вздрагивают изредка.
...Переступая тяжело,
Июнь качает — вроде призрака —
В огнях и мареве село.
И утихает над кошарами
Волна обид сама собой,
И овцы, связанные парами,
Жуют губами вразнобой.
А ты — бредёшь путём дымящимся,
Рубаху стаскиваешь прочь,
Овечьим мускусом слоящимся
Царапая степную ночь.
А после, у канала мёртвого,
Лежишь, одетый в небеса,
И слушаешь до полчетвёртого
Гребцов ахейских голоса...