Филиппов пост
Весь пост не ем ни мяса, ни людей:
декабрь явно не творец желаний.
Звонили в дверь. Дойду ли до дверей?
Нет, не дойду. Останусь на диване.
Не пью вина, не дергаю друзей
по пустякам. Как ежики в тумане
плывут слова молитвы — не моей,
но обо мне, лежащем на диване.
Мне холодно — зима. Свет фонарей
особенно уныл от ночи ранней,
и ум не верит, что к Царю царей
плывут в снегах верблюжьи караваны.
Волхвы придут в одну из тех ночей,
когда душа устанет на диване.
Сказка на ночь
Замкадом жизни нет. Там мертвая пустыня.
Там — пепел и зола, и сумрак, и мороз.
Я в детстве там бывал, но страшно и поныне
замкад мне вспоминать — до судорог и слез.
Замкадом сразу — Марс, безлюдный и невинный,
печальный как намаз и скучный как наркоз.
И далее — везде: холодная равнина,
руины городов среди сухих берез.
Замкадом нет любви. Замкад — юдоль уныний.
Там не цветут луга и не растет кокос,
там день и ночь пыхтят бездушные машины —
они качают нефть, чтоб кто-то не замерз.
Замкадом счастья нет, но есть покой былинный
и воля тех, кому принадлежит насос.
Зимний праздник
На столе обеденном рдеют мандарины —
наступило Рождество, или — деньги есть,
или — день рождения у жены Ирины,
значит, гости будут к нам, было бы где сесть.
По зиме попойствовать — та еще картина:
тьма и вьюга за окном, и долгов — не счесть,
голодно и холодно — ну, нет у нас камина.
Гости разбегаются. Быстро. Знают честь.
Хорошо, что у меня — в мае именины:
шашлыки, вино рекой. Можно пить и есть.
Можно все теперь. И много. Я давно мужчина,
пусть не очень молодой. Старше — только тесть.
Но в экстаз меня приводят зимние витрины —
это детству моему радостная месть.
Осенний постмодернизм
На грани фарса, почти кощунства
воспринимают природу чувства,
мозги и совесть весь день капризны,
не от монашеской, впрочем, жизни.
Говеем строго — хрустим капустой:
дожить до пенсии — вот искусство,
или — иллюзия героизма
на грани пошлости и цинизма.
С деньгами, правда, совсем не густо,
и мегаполис для нас как пустынь,
где конвертируется харизма
в дерьмо — в процессе метаболизма.
Мы крыс отчаянья травим дустом:
в природе — царство постмодернизма.
Интеллигент
Мой друг — литератор и тайный католик,
любитель напитков, сыров и конфет,
измученный жизнью в тяжелой неволе,
он жертвою пал на роскошный паркет.
Наутро, привычно страдая от боли
за русский народ, он снимает берет
и молится истово на колокольню
о всех угнетенных. И — сразу в буфет.
В обед он съедает соседа без соли
за то, что не верует в Бога сосед,
и страстно взывая к борьбе с алкоголем,
под водочку пробует свежий паштет.
И к ночи, оплакав народную долю,
горилки хлебнет и падет на паркет.
Этюд
Терзая воздух питерских проспектов,
расшатывая нравственность каналов,
срывая с фонарей туман усталый,
и соблазняя полупьяных кельтов,
пасущихся у Финского вокзала
(или — Финляндского, но это — блажь поэта),
ты требовала водки и карету,
и — сигарету. И за все прощала.
Сказать, что я тебе был даже в малом
и верен и покорен неприметно —
ничто сказать: я был дождем и ветром,
рекой и городом, сеньором и вассалом.
И ты меня от пошлости спасала,
транжиря ночь по питерским проспектам.
Соотечественник
Ты — русский, но в твоих славянских венах
и в сердце скифском кровь кипит — варяга,
в монгольском облике — и алчность и отвага,
в очах — насмешливая строгость джентльмена.
Быть может, ты — потомок Авиценны,
или понтийский грек — хитрец и скряга,
а может быть — еврей, простой портняга
из древней Умани твоей — благословенной.
Ты — абиссинец царственный, но пленный,
шотландец Лермонтов — нежнейший на бумаге,
Багратиони — князь и мастер шпаги,
ты — немец Фет, ты — Росси вдохновенный.
Ты — тот, кто шьет из разноцветных стягов
моей Отчизны смысл сокровенный!
На Афоне
Балтийское море вздыхает со стоном,
злой ветер срывает луну с небосклона,
деревья склонили костлявые кроны
навстречу зиме и крикливым воронам.
Но гром отгремит в небесах вороненных —
разверзнутся светом они упоенно.
Прикрою ресницы — искрится озоном
Эгейское море и пахнет Афоном.
Оливковый рай расплескался по склонам
задумчивых гор. Апельсины, лимоны —
плоды Византии — по местным законам
качаются с нежным малиновым звоном.
На грядках послушники, как чемпионы,
земные свои отбивают поклоны.
Эпитафия
Не стоить горевать о съеденном бифштексе,
о выпитом вине, о брошенной жене:
в несыгранных ролях, на раутах и в сексе,
и даже в пиджаке — ты был хорош вполне.
Не стоит жизнь твоя ни праздника, ни чести,
ни ужина вдвоем — с тенями на стене,
ни снега в Рождество, ни фейерверков лести,
ни рожицы смешной в замызганном окне.
Не стоит твой талант ни образов, ни текстов,
ни купленных друзей — по бросовой цене,
пусть будет свято им твое пустое место,
и пусто — всем врагам и плачущей родне.
Ты все давно забыл и, как поется в песне,
все роли проскакал на розовом коне.
Мих. Коновальчуку
Ты замышляешь новый космодром:
чтоб не хандрить и не уединяться.
С чего-то должен день твой начинаться?
Пусть начинается с полета за окном.
Ты размышляешь: каждый космодром
тобой обязан просто замышляться,
с утра до вечера, чтоб в пропасть не сорваться,
когда летишь по ветру за окном.
И каждому и всем нам поделом,
что может космодром не состояться
сию минуту. Или, может статься,
что ты построишь новый космодром
не сразу, а когда-нибудь потом,
чтоб навсегда с Землею попрощаться.
Алексею Герману
В весеннем воздухе рассвет неуловим,
над папертью, где по ладоням стертым
скользят монеты, плачет херувим
по нашим душам: по живым и мертвым.
В эфире — новости политики и спорта,
хоронят гения — спешит проститься с ним
бомонд и плебс. Над траурным эскортом
дождит февраль — по мертвым и живым.
Звенит в ушах надежды глас четвертый,
но стынет кровь, глазам немолодым
уже и солнце кажется лучиной.
С трудом вдыхая смерти воздух спертый,
за дым отечества я принимаю дым
над пепелищем родины пустынной.