* * *
То-то мы, сердечные, итожили –
Только лихо в ветхих закромах!
Только тени под ногами съёжились,
Только хмарь похмельная в умах.
То-то мы, сердечные, рачительны,
Старые колодки волоча.
Сумерки рубахою смирительной
Плотно опочили на плечах.
Нам бы солнца, солнца хоть и с пятнами,
Солнца хоть за тучкой озорной!
Но цветёт луна своей обратною,
Нематериальной стороной.
Где дороги, что когда-то выведут?
Наши – не мощёны, не прямы...
Мир нарочно наизнанку вывернут,
Чтоб наружу оказались мы.
КАРАВАН
Шагают в южных странах,
Мохнаты и рябы,
Верблюжьи караваны,
Качаются горбы.
Верблюд ступает гордо,
Без комплекса горба.
Как по-английски твёрдо
Поставлена губа!
В движенье каждом дышат
Достоинство и стать.
На тех, кто ростом ниже,
Верблюду наплевать.
Но в самолюбованье
С поклажей на боках
Идёт пустынный лайнер
По воле седока.
Картина с караваном
Всплыла сама собой –
Задуматься пора нам
Над собственной судьбой,
Над собственной ценою,
И есть ли та цена...
И почему так ноет
От тяжести спина.
СТАРШИНА
Не всегда по ночам здесь стоит тишина,
И стреляют бесцельно и редко.
Что сидишь ты один у огня, старшина?
Что не спишь, полковая разведка?
Старшина отмахнётся: – Да я уж привык,
Пусть ребята мои отоспятся.
Батальонный сказал, штабу нужен язык,
Мы уходим сегодня в двенадцать.
Я за линию фронта хожу третий год, –
Старшина ковыряет в кисете, –
И пока ничего, а вот мой разведвзвод
Обновился с тех пор на две трети.
Наше дело – тылы. Мы уходим, когда
В блиндажах отдыхает пехота.
А с чего приключилась моя маета,
Вспоминать мне и то неохота.
Мне приснилось однажды: ищу я свой штык.
Потерял, не найду, хоть ты тресни,
А на утро приказ: штабу нужен язык.
Кровь из носу! Знакомая песня.
Группу вывел я в рейд, как обычно, но вот,
Позабуду такое едва ли,
Всё, что нам удалось, – прокусили проход
В хитроумной немецкой спирали.
Распоясалось небо бесчинством ракет,
Полоснула свинцовая бритва...
Хочешь – в Бога уверуй, которого нет,
Хочешь – так помирай, без молитвы.
Материл я себя и свой сон как на грех
И почти не запомнил отхода.
И парил за спиною расстрелянный снег,
Оплывая в багровых разводах.
С того дня повелось, как увижу во сне,
Что ищу автомат или скатку,
Значит утром кого-то из наших парней
Принесут, уложив в плащ-палатку.
Мне почти двадцать пять,
я во взводе старик,
Хоть и пулям не кланялся в пояс.
Если нужен отцам-командирам язык,
Без меня не обходится поиск...
Здесь не часто такая стоит тишина.
В блиндажах отдыхает пехота.
Что сидишь ты один у огня, старшина?
Что не спишь?..
– Да не хочется что-то...
* * *
Вешняя вода тяжела,
Вешняя строптива вода.
Не задеть бы взмахом весла,
Господи, твои невода.
А в глазах плывёт по луне,
С ними и беда не беда.
Что с того, что ждут в глубине,
Господи, твои невода.
Выплету я ленты из кос,
За семь вёрст молва-клевета.
Кто их поминает всерьёз,
Господи, твои невода?
Вешней нас качало волной,
Холодна вода, молода…
Нет, не обминёшь стороной,
Господи, твои невода.
* * *
В руках её старое сито.
Она и сама не в шелку.
Стою я, захваченный видом,
Как женщина сеет муку.
Она обо мне, о глядящем,
Не знает ни духом ни сном,
И всё, что под платьем домашним,
Упруго идёт ходуном.
Немея пред этой картиной,
К дверному припав косяку,
Я рад, что родился мужчиной
И женщина сеет муку.
Прекрасна в занятье извечном,
В неброской его доброте...
И хочется жить бесконечно
Под шорох муки в решете.
* * *
Не поднимут на смех и не выгонят в шею,
Не увечье, не кома, не верная смерть…
Если чудо случится, и я протрезвею,
То земная в ногах не разверзнется твердь.
Если я протрезвею – о чём мои плачи!
Синевой отслезятся, оттают глаза
И посмотрят не так, и увидят иначе, ‒
Обещающе низки мои небеса.
Помашу им рукой ‒ не теперь, мол, не вскоре.
И задаст мне задачку колючий режим:
Как же быть, целый мир для себя разузорив,
Если мир этот вмиг оказался чужим?
Всё предстанет чужим и враждебным,
как выстрел,
Чем я жил беззаботно на радость молве.
В голове вдруг чужие завертятся мысли,
Впрочем, может, уже не в моей голове.
Поезда-самолёты, бульвары-фонтаны,
И поля-тополя, и отечества дым…
А отечество – тут и лукавить не стану –
Не всегда-то и раньше казалось своим.
Даже женщины – только подумать – чужие!
Да к таким ли, случалось, подталкивал чёрт?!
Я ж когда-то на дух не терпел эйфории,
И такой поворот, и такой переплёт!
Трезвость – вовсе не бред,
трезвость будет расплатой,
За которой лишь шаг за земной окоём.
Только пара друзей…
Встретишь, скажешь: «Ребята!..»
И ввернёшь из Поэта: мол, вечно живём.
Пусть не видят глаза, зуб неймёт и желудок,
Оттого и петляет пока колея.
Видишь, трусит бунтарь,
слышишь, шепчет рассудок:
Если я протрезве… если про… если я?..
* * *
Дали в трамвае счастливый билет.
Вот тебе – здрасьте!
А у меня чуть не тысячу лет
Не было счастья.
А у меня что ни день, то пинок,
То оплеуха.
А меня что ни дверь, то замок.
В общем, – непруха.
Так и махнул бы, как за парапет,
К вольной я воле.
Дали в трамвае счастливый билет,
Съесть его, что ли?
И поселиться за синей рекой.
Что, взяли, суки?!
Требу закажут мне за упокой
Внуковы внуки.
Дело не в требе, не в быстрой реке.
И в одночасье
Спрыгну с подножки я, а в кулаке
Смятое счастье…
