***
Вот и окна глядят враждебно,
Точно гонят меня в подвалы.
...Из лесов, поднимаясь гребнем,
Неприметно зима вползала.
То с ветрами взлетая к небу,
То к земле прижимаясь телом,
Осыпала тоской и снегом,
Вьюгой сумеречной шипела.
Обволакивала кругами
И свивала их в белый кокон.
И мерещилось в каждой раме
Мне её ледяное око.
А когда прикоснулась жалом
К берегам и пустынной мели,
То речная вода стонала,
Льдины корчились и хрипели.
И, насытив студёным соком
дерева до глухого гула,
Тихим холмиком одиноким
Между прочих холмов уснула.
На задворках
Осипла ворона.
Её безнадёжное «кар»
Висит на задворках,
над местом былого остожья,
где набок склонился
торчащий из снега стожар,
забытый людьми,
точно вся задичавшая пожня.
Послушай, ворона!
Нельзя воскресить старину.
Не будем кричать
над останками прежних угодий.
Без боя отдали
и прошлое мы, и страну.
И сыты, и пьяны,
а пуще того - в новогодье.
Чего ж тебе надо?
Какого ты просишь житья?
Хрипишь еле слышно
над лугом и брошенной пашней,
и словно болит
неусыпная память твоя,
а нам будто вовсе
не больно, не горько, не страшно.
***
Метался снег, и ветры голосили,
И выстыл дом – ни капельки тепла.
И словно я одна была в России,
Да и Россия маленькой была.
Зажатая нахлынувшею тьмою –
Домашний свет едва мерцал во мгле,
Я вспоминала небо голубое,
Цветы и травы на родной земле.
Мерещились вокруг чужие станы,
В окно глядела мутная звезда.
И думалось, что скоро жить устану,
А утро не наступит никогда,
Что середина жизни, как печатью,
Межвременьем тягучим скреплена,
Что раньше срока постарели братья,
Что без войны давно у нас война,
И если горизонт зальётся алым –
Не разобрать, пожар или восход.
Храни, Господь, причалы и вокзалы,
Детей храни – хотя бы в Новый год...
***
Не надуло бы снега в поле –
Утром брату идти в обход.
Не морозом, а водопольем
Начинается новый год.
Лишь неделю река стояла,
А теперь, точно чёрный глаз,
Из-под белого покрывала
Всё глядит, но не видит нас.
Мне от этого нет покоя,
И прилягу – да не усну.
Днём брожу над своей рекою,
К синим окнам ночами льну...
Сон
Ни дымка, ни приметного знака,
Чтоб хоть где-то топилось жильё.
Лишь бредёт вдоль забора собака.
Я с тоскою смотрю на неё. –
Этот пёс, да пустынное небо,
Да чернеющий тополь вдали
Средь безмолвия белого снега
И оставленной нами земли...
Не воротишь ни время, ни силу.
Гаснет свет уходящего дня.
...А собака мне путь заступила
И враждебно глядит на меня.
Обойти бы её, да куда там! –
Пробивает внезапная дрожь:
На умершую нашу собаку
Этот пёс, как две капли, похож...
Но неласков: и лает, и злится –
Гонит прочь из деревни пустой,
Точно жизни и смерти граница
Тут проходит незримой чертой,
Словно сторож у страшного входа,
мне открытого здесь наяву.
Отступаю... До часа и года,
Что неведом, покуда живу.
Река
Пока не закроются реки,
Тревогу в груди не унять.
Живёт Океан в человеке:
Отхлынет – вернётся опять,
И волны любые, и камень,
И ветры, и скалы, и льды
В нас бродят и бродят веками,
Свои оставляя следы.
Не стоит бороться с природой,
Ведь каждым моим позвонком
Я чую далёкую воду
С присущим лишь ей холодком.
***
По утрам тяжелеют обычные вещи,
даже чашку из шкафа с трудом достаю.
И оборванный сон представляется вещим,
И качается мир,
и стоит на краю.
Это жизнь. Это вечное преодоленье.
Я огонь разжигаю в печи,
и во мне
от живого тепла разбегаются тени,
поднимается день,
будто тесто в квашне,
Набухает, ползёт
и становится хлебом
под моими руками,
привычно обмят.
И крошу, и ломаю его на потребу,
А к полуночи охну –
он был или не был? –
но плывёт над землёю его аромат.