Она в молодости работала гувернанткой в семье богатого киевского промышленника Балаховского, который был женат на Софье Исааковне Шварцман, старшей сестре философа Льва Шестова. Варвара знакомится с Шестовым, между ними завязывается роман. Впрочем, Шестов еще и проявляет симпатии к сестре Варвары Анастасии. И так запутался, что сбегает за границу и женится на студентке Анне Березовской.
Это была поистине шекспировская драма. Анастасия попала в психиатрическую клинику, а Варвара нашла себе отдушину в стихах. Но философ Лев Шестов был своебразным философов, а человеком совсем даже странным. Даже женившись на Березовской, он не оставляет без внимания Варвару. А она уходит от всего этого безобразия в беллетристику и стихи, становится театральным критиком. Берет интервью у Льва Толстого в Ясной Поляне за год до его смерти.
Она прожила долгую жизнь. Стихи ей выходили чуть ли не каждый год. Но, увы. мало кого трогали. Наступила другая эпоха. Совсем не та, в какой жила Варвара Малахиева-Мирович.
* * *
Кончен день бесполезной тревоги
И ненужного миру труда,
Отшумел, на житейской дороге
Не оставив живого следа.
И в прошедшем так много их было,
Не оправданных будущим дней…
Тщетно солнце доныне светило
Над бесплодной душою моей.
(1887)
* * *
Тихо плачут липы под дождем.
Сладко пахнет белая гвоздика.
А над ней по ставне за окном,
Расцветая, вьется повилика.
Вот и ночь. Душиста и темна,
Подошла неслышными шагами,
Обняла уснувший мир она
И кропит, кропит его слезами.
(1888–1889)
* * *
Как тихо. Оливы сплетают
Серебряно-серый убор
По склонам террас, что сбегают
Ступенями желтыми с гор.
Как будто своею стеною
Мою оградить тишину
Им велено было судьбою,
Пока здесь навек не усну.
Не слышно ни птиц щебетанья,
Ни чистых мелодий цикад.
Лишь ветер прилива дыханье
Доносит в Забвения сад.
(1896)
Шевелится дождик под окном[6].
Ночь темна.
Что-то шепчут липы под дождем
У окна.
Голос ночи, жалобен и тих,
Говорит:
Отчего утрата дней былых
Всё болит?
Отчего оторванный цветок,
Что упал
С серебристой липы на песок,
Не завял,
Но, оторван, дышит и живет,
И в тоске
Милосердной смерти к утру ждет
На песке?
(1893)
* * *
Я люблю полусон,
Полусвет, полумглу
Освещенных окон.
В полумгле, на полу —
Зачарованный блеск,
Нежный говор и плеск —
Струй ночных дождевых.
И дыханье живых
Ароматных цветов
У забытых гробниц.
Улетающих птиц
В небе жалобный крик.
Недосказанность слов.
В лицах тайны печать —
И всё то, что язык
Не умеет сказать…
(1897–1898)
ОСЕНЬЮ[8]
Тихо шиповник коралловый,
Тихо роняет плоды
В лоно туманно-опаловой,
В лоно холодной воды.
Шепчутся ивы плакучие,
Шепчутся в сонной тиши:
Чьи это слезы горючие
Так хороши?
Тихо камыш колыхается,
Тихо засохший звенит:
Кажется, лето кончается,
Кажется, жизнь улетит?
Шепчутся травы поблекшие,
Шепчутся: как же нам быть?
Чем же нам лето усопшее,
Чем воскресить?
Золотясь и пламенно краснея,
Смотрит лес в синеющую даль.
Как тиха пустынная аллея!
Как светла в ней осени печаль!
Словно реет в воздухе остывшем
Воскресенья радостный обет
И сердцам, безвременно отжившим,
Говорит, что смерти больше нет.