Мария Михайловна Шкапская была старшей из пяти детей в семье чиновника министерства земледелия Андреевского. Но мать разбил паралич, а отец попал в клинику для душевнобольных, и Марии с ранних лет пришлось зарабатывать на хлеб. Была прачкой, мыла полы в чужих домах. Стало полегче, когда вышла замуж. Но проучилась она в Петербургском психоневрологическом институте всего два года. За участие в студенческой демонстрации была в 1912 году арестована. Её приговорили к ссылке в Олонецкую губернию. Однако после вмешательства влиятельных родственников мужа разрешили выехать за границу. Литературное образование получила во Франции, здесь же познакомилась с известными русскими литераторами.
В 1916 году Шкапская вернулась в Россию. Еще до издания своих поэтических сборников она была принята в Петроградский Союз поэтов. Рекомендации ей дали Александр Блок, Михаил Кузмин и Михаил Лозинский, прочитавшие стихи Шкапской в рукописи. Такого уникального случая ни раньше, ни позже не было.
После прихода к власти большевиков Мария Шкапская занялась журналистикой. Работала в «Правде» и в ленинградской «Красной газете». Побывала в во многих регионах – в Белоруссии, Средней Азии, Сибири, на Дальнем Востоке. Во время Великой Отечественной войны работала в Совинформбюро.
Смерть, казалось, обходила ей стороной. В 1947 году Шкапскую сбила машина – выжила. Спустя три года попала под поезд – отделалась сотрясением мозга. Но всё это не прошло даром. Спустя два года Мария Шкапская скончалась от инфаркта.
Стихи Шкапской самобытны, запоминаются. Её творчество высоко оценили Павел Флоренский, Максим Горький, Марина Цветаева. Однако официальная критика называла поэтессу «эпигоном упадничества». Особенно злобными стали нападки на Шкапскую после выхода в свет её поэмы «Явь» о зверствах гражданской войны и стихотворения «Людовику XVII», где она оплакивала смерть малолетнего Алексея Романова.
* * *
– Что ты там делаешь, старая мать?
– Господи, сына хочу откопать,
только вот старые руки мои
никак не осилят чёрной земли.
– Старая мать, неразумная мать,
сын твой в Садах Моих лёг почивать.
– Господи, я только старая мать,
надо бы прежде меня было взять.
– Будет твой срок и исполнится день.
Смертная к сердцу наклонится тень.
– Господи, рада бы в землю я лечь,
да будет ли радость чаянных встреч?
Сможешь ли землю заставить опять
матери милое тело отдать?
– Дух его – Мне, а земле только плоть,
надо земное в себе обороть.
Что же ты делаешь, старая мать?
– Господи, сына хочу откопать”
1925
Библия
Ее на набережной Сены
В ларце старуха продает,
И запах воска и вербены
Хранит старинный переплет.
Еще упорней и нетленней
Листы заглавные хранят
И даты нежные рождений
И даты трудные утрат.
Ее читали долго, часто,
И чья-то легкая рука
Две-три строки Экклезиаста
Ногтем отметила слегка.
Склоняюсь к книге. Вечер низок.
Чуть пахнет старое клише.
И странно делается близок
Моей раздвоенной душе
И тот, кто счел свой каждый терний,
Поверив, что господь воздаст,
И тот, кто в тихий час вечерний
Читал Экклезиаст.
1921
Сердце в ватке
Положу свое сердце в ватку,
Как кладут золотые браслеты.
Пусть в суровой за счастье схватке
Не следит суеверно приметы.
На победу надежды шатки,
Неудачу пророчат ответы.
Положу свое сердце в ватку,
Как кладут золотые браслеты.
1929
* * *
Все помним о древнем рае
и в память Закрытых Врат
так крепко мы запираем
наш храм, наш дом и наш сад.
В плену, но наш плен нам сладок,
как чайке простор морей.
На лестнице пять площадок,
на каждую семь дверей.
За каждой дверью цепочка,
французский замок и крюк,
и дверь не отворим ночью
на самый поспешный стук.
И если приходит милый –
так долго глядим мы в щель,
что часто теряет силы
Дафнис, Тристан или Лель.
А после мы ловим тщетно
любви легкокрылый луч,
и тщетно ломаем в клетке
цепочку, и крюк, и ключ.
1916
* * *
Было тело мое без входа,
и палил его черный дым.
Черный враг человечьего рода
наклонялся хищно над ним.
И ему, позабыв гордыню,
отдала я кровь до конца
за одну надежду о сыне
с дорогими чертами лица.
* * *
В маленькой заклеенной загадке,
В розовом конвертике с подкладкой,
С маркой двадцатипяти сантимной,
Пишут мне печально и интимно,
Что Володя думает жениться,
Но поедет летом за границу,
Чтоб со мною повидаться снова,
Что сильна, должно быть, власть былого.
Добавляют также осторожно,
Что жена его совсем ребенок,
В мужа без ума влюбленный,
Что ее сломить легко и просто можно.
Чувствую их острые намеки,
Страх и опасенья, чтобы мой далекий
Вновь не стал бы близким и безвластным.
Пишут мне, как женщине опасной.
Верен их расчет и очень - очень тонок.
Но того не знают,
Что не львица светская, - ребенок
Проведет с письмом всю ночь, рыдая,
И о ней, страдающей украдкой,
Не напишут никому интимно
В розовом конвертике с подкладкой,
С маркой двадцатипятисантимной.
* * *
Как много женщин ты ласкал
и скольким ты был близок, милый.
Но нес тебя девятый вал
ко мне о неудержимой силой.
В угаре пламенных страстей,
как много ты им отдал тела.
Но матерью своих детей
Ты ни одной из них не сделал.
Какой святой тебя хранил?
Какое совершилось чудо?
Единой капли не пролил
ты из священного сосуда.
В последней ласке не устал
и до конца себя не отдал.
Ты знал? О, ты наверно знал,
что жду тебя все эти годы.
Что вся твоя и вся в огне,
полна тобой, как медом чаша.
Пришел, вкусил и весь во мне,
и вот дитя - мое, и наше.
Полна рука моя теперь,
мой вечер тих и ночь покойна.
Господь, до дна меня измерь, -
я зваться матерью достойна.
* * *
О, сестры милые, с тоской неутолимой,
В вечерних трепетах и в утренних слезах,
С такой мучительной, с такой неукротимой,
С несытой жадностью в опущенных глазах,
Ни с кем не вяжут вас невидимые нити,
И дни пустынные истлеют в мертвый прах.
С какою завистью вы, легкие, глядите
На мать усталую, с ребенком на руках.
Стекает быстро жизнь, без встречи, но в разлуке.
О, бедные, ну как помочь вам жить,
И темным вечером в пустые ваши руки
Какое солнце положить?
А этот фрагмент поэмы Марии Шкапской, переписанный чужой рукой, я нашёл в архиве, когда готовил материал о "Контрреволюционных заговорах". Вполне возможно, что это как раз отрывок из её поэмы «Явь»- С.С.:
...Еще висел на ближнем фонаре
Последний жид, и ветер, озверев
От горечи, от дыму и от сраму,
Еще срывал с заборов телеграмму
О том, что красные далеко от Ростова
И нечего метаться по-пустому.
А между тем, в предчувствье римских ласк
Свои расчеты меркантильно снизив,
Как женщина, дрожал Новочеркасск
От поступи деникинских дивизий.
Они текли с обозом на восток,
Созвездиями новый путь измерив,
Предчувствуя, но все еще не веря,
Что это в самом деле эпилог,
Что некому наследственные иски
Теперь чинить, и что вот в этот год
Пошел ко дну тяжелый пакетбот,
Что звали мы Империей Российской.
2
"Глоток воды". - "Нельзя, закрыта будка".
"Глоток воды". - "Нам на семью ведро,
Да очередь с утра по первопутку". -
"А наша очередь - вот в этот черный ров".
"Глоток воды. А за него возьмите
Вот эту шаль - теперь уж все равно".
И черпает, пока не глянет дно,
И все не может жажды утолить.
А после, уходя в глухую ночь,
Не поглядит умышленно назад,
Но щупают его через цепочку
Опасливые серые глаза.
Два слова вскользь, о гуннах и Аттиле -
(На ставнях болт, а на дверях замок)
И - жадно мерит шаль перед трюмо
При тусклом свете маленьких коптилок.
О, обыватель, в полушубке вошь,
Как о тебе страшна доныне повесть -
Ты за жилетку жизнь отдашь,
За соль выменивая совесть.
Так вымерены торные тропинки,
Так дорого яйцо к Христову дню,
Гусь к Рождеству, да к Троице ботинки,
Да то, что хата встала на краю.
Пусть под окном идет, шатаясь, время,
И пусть лежит в обломках старый мир -
Грызясь за них и с этими, и с теми,
Используешь ты их на свой сортир.
3
Где же, матери, ваши дети?
Руки слабы, ветер силен.
Видно, сдул их веселый ветер,
Скифский ветер с семи сторон.
Как он свищет и как он воет
В этот страшный меченый год, -
Было двое их, помнишь, двое,
А не стало ни одного.
В полушубке и в куртке новой
Синеглазый мальчик кадет
Уложил во рву под Ростовом
За царя свои девять лет.
Ветер путал волосы ночью
И какие-то нес слова,
Полотняным его платочком
Утирала глаза трава.
И пока искали в мертвецкой
Между штабелей синих тел -
В промежуток от смерти к детской
Скифский ветер, смеясь, летел.
А другой - ты припоминаешь -
Шрам над бровью наискосок,
И в глазах синева такая ж,
И такой же сухой песок.
Как неведеньем мы богаты -
Это матери невдомек.
Может быть, это он для брата
У винтовки спустил курок.
А теперь в городской больнице
Грудь, проколотая штыком, -
И ему ничего не снится
Про тебя, про отца и дом.
Как стояла она над этим
Под покровом из кумачу -
Был к ней добрым веселый ветер -
Загасил ее, как свечу.
И над сердцем ее тяжелым
Так мягка и легка земля.
Ветер, ветер такой веселый,
Так просторны твои поля.
4
Дали волю любить Колю,
А теперь хотят унять,
Опустили камень в воду -
Тяжело теперь поднять.
Колю знаю по походке -
Вот к окошку подошел.
Мы теперь товар не ходкий,
Спрос на мальчика пошел.
Ой, подруженька, с вечорки,
Нам с тобою не дружить -
Радость-горе мы делили,
А любовь не поделить.
5
Крутит ветер посконный подол,
Ветер весел, да темен дол,
Ой и редок в задолье лен -
Гдей-то видано до наших ден,
Чтобы девка набивалась сама,
Только б девичья наполнилась сума...
1924 (?)
Людовику XVII
(Фрагмент. Целиком я это стихотворение тоже не нашел, - С.С.)
... Народной ярости не внове
Смиряться страшною игрой.
Тебе, Семнадцатый Людовик,
Стал братом Алексей Второй.
И он принес свой выкуп древний
За горевых пожаров чад,
За то, что мерли по деревне
Мильоны каждый год ребят.
За их отцов разгул кабацкий
И за покрытый кровью шлях,
За хруст костей в могилах братских
В маньчжурских и иных полях.
За матерей сухие спины,
За ранний горький блеск седин,
За Геси Гельфман в час родин
Насильно отнятого сына.
За братьев всех своих опальных,
За все могилы без отмет,
Что Русь в синодик поминальный
Записывала триста лет.
За жаркий юг, за север гиблый
Исполнен над тобой и им,
Неукоснительно чиним,
Закон неумолимых библий.
Но помню горестно и ясно -
Я - мать, и наш закон - простой:
Мы к этой крови непричастны,
Как непричастны были к той.
<1922>