Он был правнучатым племянником фельдмаршала Михаила Кутузова и носил его фамилию – Голенищев-Кутузов. Родился Илья Николаевич 25 апреля 1904 года в Пензенской губернии. Его отец, тяжело раненный на русско-германском фронте, эмигрировал с семьей в Болгарию в начале 1920 года. Потом семья перебралась в Югославию. Там будущий поэт окончил философский факультет Белградского университета, работал преподавателем французского языка. Будучи в Риме, познакомился с Вячеславом Ивановым, который оказал сильное влияние на его товрчество.
В 1929-1934 годах Голенищев-Кутузов живет в Париже, учится в Высшей школе исторических и филологических наук при Сорбонне, много печатается в эмигрантских журналах, выступает с чтением своих стихов. В 1933 году защищает докторскую диссертацию.
Во время войны, когда Югославия была оккупирована немцами, поэт попадает в концлагерь, вступает в антифашистское движения «Народный фронт». Наконец, вместе с еще одним поэтом-эмигрантом Алексеем Дураковым воюет в составе партизанского отряда.
После войны Илья Голенищев-Кутузов возвращается в СССР. Но вскоре после того, как Сталин рассорился с Тито, оказывается за решеткой. Вышел на свободу после смерти Сталина. Среди многочисленных научных трудов Ильи Николаевича наибольшей популярностью пользуются его работы «Итальянское Возрождение и славянские литературы» и «Творчество Данте и мировая культура». Менее известен он как поэт. Умер И.Н. Голенищев–Кутузов в Москве 26 апреля 1969 года. аллитерацию и часто применяет дольник. Среди стихотворных форм встречаются терцины и сонет. стихе Голенищева-Кутузова Вяч. Иванов отмечает также «жемчуг его элегических белых ямбов и сивиллинскую жуткую мелодию его сербских трохеев».
* * *
Я как матрос, рожденный в час прибоя
На палубе разбойничьего брига.
Его душа не ведает покоя.
Он не боится рокового мига.
И с бурями, и с битвами он сжился,
Но, выброшен на берег одинокий,
Он вспомнил всё, о чем душой томился,
И бродит по песку в тоске глубокой.
Как солнце ни свети ему с зенита,
Как ни мани его деревьев шепот,
Его душа лишь бедствиям открыта.
Он слышит волн однообразный ропот.
И, всматриваясь в дымные пределы,
Где разыгрались волны на просторе,
Мелькнет ли вновь желанный парус белый,
Крылу подобный чайки диких взморий.
Там, на черте, что воды океана
От серых тучек, мнится, отделяет,
Полотнище, рождаясь из тумана,
Видением мгновенным возникает.
И, приближаясь к берегам безвестным
Могучим, ровным бегом, – не спасенье,
А новое ему несет волненье,
И ярость бурь, и колыханья бездны.
* * *
Когда-нибудь, чрез пять иль десять лет,
Быть может, через двадцать, ты вернешься
В тот небывалый, невозможный свет
(Ты от него вовек не отречешься!).
Увидишь родину. Но как узнать
То, что от первых лет тебя пленило?
Ты иначе уже привык дышать,
Тебе давно чужое небо мило.
Как будто из гробницы ты восстал,
Перешагнув века и поколенья,
И мира нового сквозь роковой кристалл
Едва поймешь обычные явленья.
Согбенный и восторженный старик
В заморском платье странного покроя,
Прошедшего торжественный двойник –
О, как ты встретишь племя молодое,
Согласное стесненнее дышать,
Покорное поводырям железным.
Неприхотливое тебе ли волновать
Забытой вольности преданием чудесным?
Подслушаешь с надеждой и тоской
Порыв, задор в кипящей юной песне
И отойдешь, качая головой,
Сокрыв в груди всё глубже, всё безвестней
Свободы пламенной безумные мечты.
Минуя площади и улицы столицы,
За городской чертой увидишь ты,
Где тают в далях облики и лица,
Просторы древние. И где-нибудь в тиши,
Где тракторы еще не прогремели,
У позабытой дедовской межи
Ты остановишься, как у последней цели.
И ты поймешь – страстной окончен путь.
Вот ты пришел в назначенную пору,
Чтоб душу сбереженную вернуть
Бескрайнему родимому простору.
СТАНСЫ
Екатерине Таубер
Нет, не повторный лад и не заемный клад
В печальных звуках юношеских песен.
Мы знаем – каждый век по-новому богат
И каждый миг по-новому чудесен.
Остались юным нам, игравшим меж гробов
В те беспризорно-смутные годины,
От смертоносного наследия отцов
Лишь горестные ранние седины.
И если встретили мы наш железный век
Не царственно-ущербным «Morituri!»
И, пьяные тоской, у Вавилонских рек
Не прокляли сияние лазури –
Лишь потому, что есть всему конец:
И времени, и смерти, и забвенью;
Что за чертою тонкою мертвец
Облечься должен плотью воскресенья.
1929
* * *
Я помню зори радостного Крыма.
Синели мягко склоны Демерджи
В чадре лиловой утреннего дыма
И пел фонтан забытого хаджи.
Там кипарис склонялся надо мною,
Где желтым пламенем процвел кизил,
Вновь пробужденный раннею весною.
К долинам дождь предутренний спешил.
О, сколько раз над белою дорогой
Я ждал тебя с надеждой и тревогой,
Вдыхая свежесть полусонных гор,
Когда светило в золоте являлось,
Когда, смеясь, долина пробуждалась
И море пел волнистый кругозор.
1921
ОСЕНЬ
Отрадна тишина скудеющих полей.
Беззвучной музыке природа тайно внемлет.
гробу невидимом из тонких хрусталей,
Душа усталая покоится и дремлет.
Уединения нарушив строгий строй,
Звучат мои шаги. И кажется всё проще:
Как в сновидении. Привычною тропой
Иду к редеющей, златисто-рдяной роще.
Полубеспамятство. Прохлада. Пустота.
Лишь напряженнее в дремоте ощущенья.
Мне сердце разорвет случайного листа
Едва приметное, чуть слышное паденье.
1924
ЛОЭНГРИН
Не ищи золотого ключа;
В тихой комнате тлеет свеча.
В дальней заводи плещет волна.
А в стекле голубого окна
Древних магов трепещет звезда,
Как во сне.
Не пытай меня, не пытай!
Я приплыл голубою стезей,
Белым лебедем челн был влеком,
Несказанная радуга тайн
Засияла над горестной тьмой,
Над бесцельным жизненным сном.
Я тебя за собой не зову.
Имя в тайне пребудет мое:
Коль откроюсь, сердце твое
Ужаснется – и я уплыву.
Я исчезну, как легкий сон.
Ночь услышит твой плач и твой стон,
Только в небе увидит луна
Борозду золотого челна.
Белый лебедь расплещет крыла,
Голубая волна запоет,
И безмолвный откроется храм,
И в сиянии звезд без числа
Чаша жизни в ночи процветет,
Недоступная смертным очам.
1925
ОБНОВЛЕНИЕ
Как слабых тянет бездны зев,
Меня влекут и мучат выси.
И он – Архангел, Дух и Лев –
Ко мне явился в Танаисе.
Я пал, боясь, как человек,
Его увидеть свет и лики,
Но поднял он меня и рек:
«Я здесь по манию Владыки.
Еще не грянул грозный Свет
Над воспаленным алым миром,
Но ты изрек святой обет
Пред Древом, Ликом и Потиром.
Всё в бездне. Дни темны и злы,
Но жди, но жажди обновленья.
И знай, что Свет не встретит мглы,
Что Бог не терпит дней паденья».
И вот надежду для людей
Несу путем вседневной боли,
Поняв, что в мире нет святей
Господней Непреклонной Воли.
1923
ПРИСНОДЕВА
Вдали смолкают пушек жерла.
Ты снизошла в усталый ад.
Ты над безумием простерла
Свой тиховейный синий плат.
И вот над бездной трехаршинной,
Друзей пожравшей и врагов,
Над безысходностью звериной –
Звездисто-огненный Покров.
И в синеве твоей просторной
Яснеют храмы и дворцы,
И по дороге вечно торной
Идут седые чернецы.
1924