Об этой литературной мистификации, в которой приняла участие Елизавета Дмитриева, написано много. Она выдавала себя за испанку Черубину де Габриак, и редактор журнала «Аполлон» Сергей Маковский был очарован и ее стихами, к которым приложил руку главный мистификатор Максимилиан Волошин, и её голосом, когда она звонила ему по телефону. В конце концов, всё прояснилось, и влюбленный по уши Маковский (сын известного художника Константина Маковского) получил такой удар, от которого он, наверное, до конца своей жизни не мог придти в себя.
О том, кто срывался за звучным именем, Маковскому сообщил Михаил Кузмин. Состоялась встреча. И влюблённость редактора «Аполлона» как ветром сдуло. «В комнату, - вспоминал он, - вошла, сильно прихрамывая, невысокая, довольно полная темноволосая женщина с крупной головой, вздутым чрезмерно лбом и каким-то поистине страшным ртом, из которого высовывались клыкообразные зубы. Она была на редкость некрасива. Стало почти страшно. Сон чудесный канул вдруг в вечность, вступала в свои права неумолимая, чудовищная, стыдная действительность».
Я писал об этом так:
Стучали трости. Бренчали шпоры.
Роняли томно кокетки вздохи.
Сгорало время, как будто порох.
Начало века. Конец эпохи.
Каскетки. Маски. Вуаль из газа.
Как хмель, капризно завился локон.
Опорки. Лапти. Кольцо с алмазом.
Россия нищих. Россия Блока.
Кто напророчил ей в жизни злого?
Ей это было совсем некстати.
Стеснялась выйти - большеголова,
увидишь ночью - кондрашка хватит.
А взгляд от горя - как ветер синий,
и трепет в сердце - ведь он от Бога.
Как ей хотелось побыть красивой -
хотя б немного, хотя б немного!
А ветры выли. И грома рокот
крепчал, и тучи в кисель сбивались.
Свеча горела. Рождались строки,
в которых робко мечта сбывалась.
Не спал редактор, в чьей было власти
стихи печатать в своем журнале.
Он, как мальчишка, сгорал от страсти,
от жгучей тайны и от печали.
Врывался в окна птенец рассвета,
опустошала опять усталость...
Ах, Черубина-Елизавета,
зачем так сладко тебе мечталось?
А встреча... Что в ней? Осталась злоба
на то, что счастье промчалось мимо.
Уж лучше б дольше мечтали оба
о том, что было недостижимо.
Удивительно, но эта некрасивая женщина могла вскружить голову кому угодно. Из-за неё стрелялись Волошин и Гумилев, с которым Дмитриева познакомилась, когда училась в Сорбонне. Николай Гумилёв даже предлагал ей руку и сердце. Правда, этот ловелас предлагал то же самое многим другим, но, зная его ветреный характер, большинство женщин не спешило принять такое предложение.
Елизавета болела с детства. У нее была чахотка. Это, конечно же, наложило отпечаток на облик поэтессы. Все её фотографии сильно подретушированы. Но характер у Дмитриевой был мягкий, именно такой, о котором мечтали мужчины, выбирая себе спутницу. Она обладала острым умом – это, наверное, тоже привлекало представителей сильного пола.
Эпопея с мистификацией вызвала у Елизаветы Дмитриевой сильную депрессию. Она надолго забывает о стихах, выходит замуж за инженера-мелиоратора Всеволода Васильева, уезжает с ним в Туркестан, много путешествует. Стихи пишет в основном на религиозные темы. Вернувшись в Петроград в 1922 году, работает в театре юного зрителя, занимается переводами с испанского и старофранцузского, пишет повесть для детей о Миклухо-Маклае «Человек с Луны».
В 1926 Васильевы попадают под каток репрессий. Во время обыска чекисты изымают весь архив Васильевой, который так и не отыскался. Поэтессу отправляют в ссылку в Ташкент. И здесь за год до смерти она уже самостоятельно прибегает к последней своей мистификации. Выдает свою стилизацию за стихи китайского поэта Ли Сян Цзы. Конечно же, тоже вымышленного. Этот цикл семистиший был встречен критикой благосклонно. Никто не понял, что над ними просто посмеялись.
Умерла Елизавета Дмитриева в 1928 году от рака печени. Могила её затерялась. Она осталась в памяти как Черубина де Габриак.
Приукрашенные фотографии Дмитриевой; и самая достоверная; Сергей Маковский.
«Retrato de una nina»*
В овальном зеркале твой вижу бледный лик.
С висков опущены каштановые кудри,
Они как будто в золотистой пудре.
И на плече чернеет кровь гвоздик.
Искривлены уста усмешкой тонкой,
Как гибкий лук, изогнут алый рот;
Глаза опущены. К твоей красе идет
И голос медленный, таинственно-незвонкий,
И набожность кощунственных речей,
И едкость дерзкая колючего упрека,
И все возможности соблазна и порока,
И все сияния мистических свечей.
Нет для других путей в твоем примере,
Нет для других ключа к твоей тоске, -
Я семь шипов сочла в твоем венке,
Моя сестра в Христе и в Люцифере.
*Рассказ одной девочки (исп.).
Благовещенье
О, сколько раз, в часы бессонниц,
Вставало ярче и живей
Сиянье радужных оконниц
Моих немыслимых церквей.
Горя безгрешными свечами,
Пылая славой золотой,
Там, под узорными парчами,
Стоял дубовый аналой.
И от свечей и от заката
Алела киноварь страниц,
И травной вязью было сжато
Сплетенье слов и райских птиц.
И, помню, книгу я открыла
И увидала в письменах
Безумный возглас Гавриила:
"Благословенна ты в женах".
* * *
Братья-камни! Сестры-травы!
Как найти для вас слова?
Человеческой отравы
я вкусила - и мертва.
Принесла я вам, покорным,
бремя темного греха,
я склонюсь пред камнем черным,
перед веточкою мха.
Вы и всё, что в мире живо,
Что мертво для наших глаз, -
вы создали терпеливо
мир возможностей для нас.
И в своем молчанье - правы!
Святость жертвы вам дана.
Братья-камни! Сестры-травы!
Мать-земля у нас одна.
* * *
Иерихонская роза цветет только раз,
Но не все ее видят цветенье:
Ее чудо открыто для набожных глаз,
Для сердец, перешедших сомненье.
Когда сделал Господь человека земли
Сопричастником жизни всемирной,
Эту розу волхвы в Вифлеем принесли
Вместе с ладаном, златом и смирной.
С той поры в декабре, когда ночь зажжена
Немерцающим светом Христовым,
Распускается пламенным цветом она,
Но молитвенным цветом - лиловым...
И с утра неотступная радость во мне:
Если б чудо свершилось сегодня!
Если б сердце сгорело в нетленном огне
До конца, словно роза Господня!
* * *
В быстро сдернутых перчатках
Сохранился оттиск рук,
Черный креп в негибких складках
Очертил на плитах круг.
В тихой мгле исповедален
Робкий шепот, чья-то речь.
Строгий профиль мой печален
От лучей дрожащих свеч.
Я смотрю игру мерцаний
По чекану темных бронз
И не слышу увещаний,
Что мне шепчет старый ксендз.
Поправляя гребень в косах,
Я слежу мои мечты, -
Все грехи в его вопросах
Так наивны и просты.
Ад теряет обаянье,
Жизнь становится тиха, -
Но как сладостно сознанье
Первородного греха...
Мое сердце - словно чаша
Горького вина,
Оттого, что встреча наша
Не полна.
Я на всех путях сбирала
Для тебя цветы,
Но цветы мои так мало
Видишь ты.
И венок, венок мой бедный
Ты уж сам порви!
Посмотри, какой он бледный
Без любви.
Надломилось, полно кровью
Сердце, как стекло.
Все оно одной любовью
Истекло.
Караван
Пустыни горький океан...
Слова в душе оцепенели...
Идет к неведомой мне цели
Сквозь пыльный, солнечный туман,
Как серый жемчуг, караван...
Что может быть прекрасней линий
Верблюдов, странников пустыни?