Она родилась в Петербурге в 1872 году, окончила гимназию и курсы сестер милосердия. Работала наборщицей в типографии, корректором в газете «Новое время». Дебютировала в печати в 1894 году.
Первый сборник стихов Веры Ивановны, который был издан в 1902 году, не вызвал восторгов. А вот второй, вышедший через шесть лет, был удостоен Пушкинской премии Академии наук. Эта была высокая честь для литератора. Критики отмечали хороший вкус автора, своеобразную трактовку любви. Вера Рудич была убеждена, что это чувство является карой Божьей. Человек, охваченный любовью, неизбежно вынужден страдать, терять душевное спокойствие, свободу и волю.
После 1914 года стихи Вера Ивановна не печатала. В своей автобиографической повести «Ступени» она признаётся, что с возрастом у женщины меняется система ценностей, любовь уже не занимает главенствующее место в жизни.
Октябрьский переворот 1917 года выбил Веру Рудич из колеи. Она уехала из столицы на Украину, а затем за границу, где и умерла.
****
Сеятель ходит. Осенняя мгла нависает,
Красные теплые дни миновали давно.
Сеятель ходит и в борозды семя бросает,
В черную мертвую землю сухое зерно.
Верит, что лето дохнет животворною силой,
Верит, что к жизни возстанет зерно из земли...
Боже! Стоящим пред свежей могилой
Веры такой ниспошли!
****
Последняя любовь — последняя страница
С насмешкой горькою в отрывистых строках.
Душа моя, душа — замученная птица
У мальчика жестокого в руках!
О, если б тот, кто мне надел венец из терний,
Хоть понял бы красу осенних грустных дней,
Хоть видел бы зари осенней свет вечерний
В горении любви непринятой моей.
Но только блеск утра, но лишь грозы зарница
Для юных дерзких глаз прекрасны на земле.
Душа моя, душа — замученная птица!
Последняя любовь угасла в серой мгле.
****
Ночь миновала. Довольно вина.
Спущена ль там на окне занавеска?
Я для разгульных ночей создана,
Не для дневного веселого блеска.
Ночь миновала, и солнце взошло,
Благовест ранний звучит в отдаленье.
Дети проснулись. Порочное зло
Прячется робко в невольном смущенье.
Солнечный луч не согреет меня —
Он ослепляет нечистые очи.
Светлым и чистым — сияние дня,
Грешным — огни лихорадочной ночи.
Лилия
На болоте топком, на гнилой трясине,
Меж травою сорной, между тростником,
Лилия речная по зеленой тине
Пышно раскидалась девственным цветком.
Все вокруг в болоте гниль и разложенье,
И над этой грязью чистая, одна,
Как в растленном мире светлое виденье
Лилии головка белая видна.
Жизнь идет в трясине весело и дружно:
Гады копошатся, вьются стаи мух.
Лилии в болоте никому не нужно —
К чистоте прекрасной мир болотный глух.
Летний день минует в сладостной дремоте
Для цветка мгновенья жизни коротки, —
И такой же гнилью, как и все в болоте,
Лилии увядшей станут лепестки.
****
Какая сила в страсти скрыта!
Как жадно к жизни льнет она!
Давно под крест она зарыта,
На смерть давно обречена,
А вот — руки горячей, сильной,
Пожатье... Тихие слова...
И там, в земле, во тьме могильной
Еще дрожит... еще жива!
Колыбельная песня
Сладко уснули, забывая о бурях земных,
Бурях земных, надрывающих тело и душу.
Ропотом жалким, речами сомнений больных
Я безмятежного сна твоего не нарушу.
Мне озарила бы душу живящим лучом
Милая ласка одна твоего поцелуя...
Спи безмятежно: не стану просить я о нем,
Мир забытья твоего нарушать не хочу я.
В смертный мой час затаил бы я стоны в груди,
Чтобы страданье тебе не могло и присниться:
Ты, засыпая, сказала: — «Меня не буди,
Милый! Оставь меня в призрачных грезах забыться»
****
Чуть слышно и робко она говорила,
Стыдливость румянцем лицо ее жгла:
«Я первой любовью тебя полюбила,
Я душу живую тебе отдала.
И если подашь ты мне сильную руку,
Я буду навеки подруга твоя.
На радость, на горе, на смертную муку
Пойду за тобою бестрепетно я». —
Напрасны стыдливые, робкие речи:
Другая прошла, не сказав ничего,
Блеснули пред ним обнаженные плечи,
И руки нагие коснулись его.
Мелькнуло желанье в изменчивом взоре,
Горячая кровь закипела сильней —
И слепо на смерть, на позор и на горе,
Как раб бессловесный, пошел он за ней.
****
Не стучись ты в мою неоткрытую дверь,
Я тебе отворить не могу.
В эту келью тебя не впущу я теперь —
Я ее тишину берегу.
Я толпу беспокойных гостей прогнала
И свободно вздохнула одна.
Я остатки разгульных пиров убрала —
И теперь у меня тишина.
Я лампаду зажгла пред иконой святой,
Я молиться и плакать хочу.
Перед замкнутой дверью моей ты не стой,
Не стучись — я тебя не впущу!
****
Прочь, манящие счастья обманы!
Прочь, миражи чарующих снов!
Я иду перевязывать раны
У слабеющих жизни бойцов.
Я иду облегчить их мученье,
Язвы гнойные их исцелить
И предсмертной минуты томленье
Лаской нужной для них осветить.
Если скажут мне: — «Раны кровавой
Страшен вид. Жизнь на радость дана!»
Я отвечу на голос лукавый:
«Отойди от меня, сатана!»
****
Тополи старые глухо шумят над дорогой.
В роще лепечут в ответ молодые березы.
В теплую ночь разговоры вести им свободно:
Нету ни птиц беспокойных, ни шума дневного.
Тополи старые ветви свои простирают,
Старые, серые, мохом покрытые ветви,
Просят у юных березок привета и ласки,
Чистые слезы росою на листьях сверкают.
Шепчут, лепечут в ответ молодые березы:
«Стары вы, мохом поросшие тополи-деды!
Наши стволы белоснежные хмель обвивает,
Хмель молодой обвивает все крепче и крепче.
В лунные ночи в объятьях его бесконечных
Мы замираем и шепчем бессвязные речи».