Сын

( из цикла «Храм превращается в плацебо»)

- Папа, я хочу помереть, - постучавшись, он стоял на пороге - в одних плавочках, худенький, с торчком волос на макушке.
Взгляд скользнул по его фигуре, хотя какая там фигура – тельце девятилетнего пацана. Но всё же торс! Так обращаешь внимание, когда, вместо пухлого пузанчика, замечаешь в собственном ребёнке прообраз будущего мужчины. Чуток выпирающие ребра, мускулистый животик. На этот раз извазюканный дорожками, оставшимися от перекладываемых кирпичей. Как подсохшие кровавые рубцы.

Но больше поразило лицо. Можно было запросто, сразу же сказать о нём: обреченная усталость... апатия. Не то! Тусклый, но решительный взгляд. Он твёрдо уверен в том, чего хочет. И это дурацкое слово «помереть»! Устаревшее, несовременное. Но сын прав. Он нашёл выход. За всех нас.
И тут я проснулся. Меня – внутри – колотил озноб. Действительно, если во сне, где ты нервозен от того, что нужно срочно куда-то двигаться, а не получается, раздаётся тихий стук в дверь - и ты распахиваешь её с невысказанным, но застывшим на лице «ну чего ещё?!», а на пороге - твой чумазый малыш, который спокойно, даже сонно, говорит «папа, я хочу помереть», - встрепенуться, выпучившись от ужаса, - это нормально.

Большую часть жизни наш мозг скрывает свои возможности. Он меланхолично пережевывает впечатления, намекая, как ему надоело сортировать все эти разговоры по поводу перевода кого-то в другой отдел, насколько ему наплевать на бесконечное ожидание зарплаты и более того – на твоё необъяснимое желание наконец-то кому-то что-то доказать. Умный мозг тянет спать, обещая выдать во сне что-либо забавное, любопытное. Что-нибудь такое, где ты можешь, играючи, меняться телами, планетами, временем. К примеру, недавно, без каких-либо причин, я был узником сталинского лагеря: причем, то женщиной, то выручающим её мужчиной. Если копнуть – отголосок просмотренного пару недель назад сериала.

Но вдруг – отключив твою бдительность образом мечтающего о смерти сына - мозг перестаёт притворяться и в считанные доли секунды вываливает на тебя мегатонны информации. Потоки воспоминаний и ощущений сильны настолько, что не остаётся места последовательности и хронологии. Обстоятельства давних лет приближаются с жуткой отчётливостью, а какой-нибудь вчерашний разговор проваливается куда-то «в пыль веков». Омерзительно услужливый мозг-официант суетливо подпихивает под нос очередное блюдо: «Это? А, может, это?»
Я давно сам с собой условился, что сны – просто отзвуки былой информации. Есть сны – сюжеты. Подобие компьютерных игр, когда можно изменить направление и попробовать переиграть. Как правило, это сны – одноразовые, тут же забывающиеся. А есть особенные: предсказательные, вызывающие потом «дежа вю» или просто «засланные» кем-то...

Отчим, с которым ранее и парой откровенных слов не перебросились, приснился бледным, небритым, почему-то в зимней одежде. Было холодно. Мы ехали в переполненной электричке. И тогда я впервые увидел человека, заменившего мне отца, – равным себе. Обычно родители снились существами большими, тёплыми, неприступными, безликими, бесполыми. Всезнающими. Несмотря на то, что сын их перерос на целую голову, женился и всё такое прочее. В этот раз дядя Миша был таким, как есть: седым, унылым стариком с блёклыми, поджатыми губами, морщинами, волосками в ушной раковине. Он повернул непривычно белое лицо и сказал:
- Помнишь, мать отругала тебя за то, что ты, якобы, украл у неё рубль на кино? Это я взял. Меня попросили занять, я не мог отказать... А потом она так на тебя набросилась! Стало стыдно и как-то поздно сознаваться. Я ей сказал потом...
- Ерунда! - во сне я был веселым и жизнерадостным.
- Можно курить, сын, жрать водку литрами, кобелевать. Но врать - нельзя. Никому и никогда. Прости. И не ври - прошу тебя... А ты знаешь, что я умер?
- Брось, дядь Миш. Мы же едем куда-то. Кстати, куда?
- Ты сейчас выходишь.
- Какая следующая станция?
- Это неважно. Просто выходи. А я еду дальше. Выходи. Этот поезд без остановок. Ну? Быстрее...

Тогда я проснулся в холодном поту, и крик был готов вылететь из горла. Можно хмыкнуть над штампом. Но когда внезапно сознаешь, что холодный пот – не устоявшееся выражение, а самая, что ни на есть, реальная реальность, причем сейчас и с тобой, страх схватывает ноги, как цемент. Не сомкнул глаз до утра, но и с постели подняться не мог, чтобы поговорить с отцом, теперь уже именно – отцом! - который спал в соседней комнате. Зачем будить старика из-за приснившейся чепухи?.. Молоденькая врачиха на следующее утро сказала, что смерть наступила в пять утра. Дядя Миша лежал тихий и спокойный, вроде бы даже улыбался, морщины разгладились. Лишь щетина на подбородке, выросшая за ночь, напоминала о сне...
... Раньше, бывая на родине чаще, чем сейчас, я первым делом стремился зайти к брату. Он всегда – с юморком - как-то умудрялся поставить точку в ситуации, которая представлялась мне запутанным клубком неразрешимых проблем, возникших между родственниками за время нашей разлуки. Только с ним, старшим братом, я мог – без церемоний - покуривая за кухонным столом, распить бутылочку и понять, что ничего серьезного не происходит: кругом обычные склоки и тоска провинциального городишки. Чтобы подойти к нужному дому, надо спуститься по лестнице к автовокзалу, который находится в низине. Кто не знает, летом лестницу и не найдёт: она обильно зарастает кустарником. Вот именно у этого кустарника во сне я встречаю Наташку – сухопарую дылду с крупным ртом и очками на пол-лица. Она – жена брата, и у них всю жизнь «не лады».

Причем - даже во сне - понимаю, что так оно и есть. Я иду к брату, встречаю Наташку, спрашиваю, дома ли? Ехидно волоча уголки губ, она отвечает: «Дома, конечно. Куда он денется? Похмеляется – за руль нельзя».
Повторяя всё: лестницу, кусты, погоду, Наташкину кривую усмешку, сон, тем не менее, извлекает откуда-то другие слова: «Так он вчера умер. А ты не знал?». Совершенно нелепое сочетание: слышать, что умер брат, и видеть самодовольную ухмылку его нелюбимой жены.
Тогда тот же комок ужаса – до озноба, колотящий и душащий, выбрасывает меня из сновидения. Промаявшись пару часов, поскольку выходной и мороз на улице, под глупейшим предлогом выползаю из дома, бреду до киоска, покупаю телефонную карту, ищу автомат. Жму ромбики цифр из записной книжки, предполагая, как обычно, услышать Наташку с её злобным всхлипом «Он на работе!». Но отвечает сам брат, бодрый, по-видимому, раскрасневшийся от каждодневного ритуала – стычки с женой. Азарт ещё дрожит в голосе. И понимаю, что не знаю, как ему сказать... Заикаясь, словно клянча милостыню, после пары общих фраз, сообщаю - как можно небрежнее:
- Короче, тут такая фигня. Ты мне сегодня приснился. Знаешь... так плохо приснился. Не совсем хорошо. Побереги себя, ладно.
И брат, подхватив мою интонацию, переспрашивает: приснился, мол? Ладно, поберегусь. И вновь - с юморочком - «а как вы там?». Сказал, что у него всё в порядке, сегодня после ночной на другую работу – сторожить. Он тогда подрабатывал в магазине. Той же ночью, накурив в комнатке, уснул, отставив форточку открытой. Проснулся в инее и слег в больницу с двусторонним воспалением легких. «Поберегся»!

Прошло лет семь, в прошлом – развод с Наташкой. Сейчас у него со здоровьем опять не в порядке, так возраст. Живой потому что.
А мой сын хочет «помереть». И мозг услужливо: «Не это? Не из серии ли – «контакты с близкими»? Нет, говорю ему мысленно. Конечно – мысленно. Я же не псих – вслух разговаривать с собственным мозгом. Хотя если снится перепачканный кирпичной пылью сынишка, которого выгнал из дома, – почему бы и не псих?
Лукавлю. Но, скрывая волнение, встаю с постели. Если бы кто-то снимал меня на видео, какая-нибудь шпионская организация, то наблюдатель написал бы в своём отчете: «Проснулся и сразу встал». Фига с два! До момента «сразу встал» официант подсунул мне под нос столько блюд, переварено столько воспоминаний, что голова трещит и хлопает на меня глазами из зеркала. Тело, не торс – а всё это обрюзгшее, помятое тело, – на автомате скоблит щетину, варит кофе, собирает себя на работу. А в трескотне контактов, не уставая, мозг подсовывает и подсовывает блюда, ищет ответ.
Как бы сам я с собой ни договаривался, сны из серии «контакты с близкими», да про «дежа вю», - запоминаются навсегда. Входят в тебя, как зубная боль, распространяются, как метастазы, – и ноют, и точат изнутри. Сегодня - и к гадалке ходить не надо - весь день насмарку...

...Когда мне было четырнадцать - приснилось, что болен: очень плохо, муторно, жарко. Лежу на каком-то неудобном и пыльном ложе в незнакомой комнате, по которой, хохоча, бегают голые девки. А парни делают друг другу уколы в руку. Прямо передо мной, ссутулившись, сидит одноклассник Паша, полуголый, курит. Сигаретный дым щиплет глаза, лезет в ноздри, от него задыхаешься. Всё. В принципе ничего особенного. Но картина была до предела ясной, чёткой, логичной. И запомнилась из-за всепоглощающего чувства ужаса, испытанного во сне. Необоснованного и поэтому ещё более страшного. 14 лет! Готовлюсь вступить в комсомол, полон мировоззрения, в лексикон которого слово «наркоман» не входит. Как и в газеты тех лет. Однако, проснувшись, зачем-то написал карандашом на обоях дату - «7 мая».

Через год, когда у Пашки был день рождения, толпой изрядно нагрузились спиртным и познакомились с какими-то девчонками... Шприцев не было. Но была «травка». Девушки не бегали голышом, но непристойно выражались и крепко, взасос целовали, неприятно и вызывающе. Впервые попробовав «травы», я прикорнул на пыльном бабушкином сундуке. Тошнило. Першило. Мутило. А вокруг мчалось веселье. Паша присел рядом и сосредоточенно тушил в пепельнице окурок. В комнате становилось душно, и Паша снял рубашку. Его склонившаяся над пепельницей и оттого горбом вздернувшаяся спина внезапно показалась такой знакомой! В течение нескольких секунд, пораженный сходством реальности и почти позабытого сна, я был буквально парализован необъяснимым ужасом, заставлявшим стучать зубами. Вернувшись домой под утро, сразу приник к обоям и разобрал дату «7 мая». Ровно через год. День в день. Может, оно и к лучшему. По крайней мере, «траву» отбило навсегда. А Пашка, вскоре вовсю «заторчав», сел на восемь лет...
«Не это? Не это?» «Да отстань! Я на работе». Но и привычные, уже домашние, разговорчики про перевод в другой отдел сегодня раздражают больше обычного. Лицо пока деревянное, но за ним уже – словно слой мрамора. А за ним – треск контактов и выгрызающая нутро тоска.
- Что-то случилось? – внезапно интересуется коллега.
Лицо меня выдало. «Случилось? Да блин ещё как случилось! Я выгнал сына из дома, и он не хочет жить. Как бы спрашивает разрешения! А может... Он просит меня закончить начатое... Избавить его...» Лучше бы меня не трогали!
- Голова болит просто.
- Дать таблетку? - сердобольная женщина.
Нет, я люблю свой коллектив. Нашли же они тогда валерьянку и отпоили меня, когда действительно – «случилось». Сейчас я вспоминаю этот случай усмехаясь. Даже вывел из него ещё одно доказательство пользы курения. А дело было так.
По утрам я отводил сына в детский сад, потому что супруга, вставая даже чуть пораньше, начинала «собираться на работу». Когда мы выходили из дома, она обычно приступала к завершению – накладывала макияж. Процесс подходил к финалу, когда я возвращался из детского сада, чтобы хлебнуть кофе, побриться, накинуть шмотки. И на работу мы выходили вместе. Мне не дано понять пристрастия женщин к штукатурке лица, но, на мой взгляд, жена отдавалась этому самозабвению чересчур долго, при условии, что садик за три квартала. Она объясняла это тем, что работает с людьми и должна выглядеть хорошо. Из чего следовало, что я работаю с крокодилами. И сам, собственно, ещё тот крокодил.

Но в тот день я побрился с вечера, кофе не хотелось. Или проспали. Решил рвануть на работу, не заходя домой. Помню, что опаздывал. Перед светофором нашего оживленного перекрестка решил закурить. Ветер нещадно гасил зажигалку, и удалось сделать затяжку, повернувшись спиной к движению машин. Светофор, оказывается, секунд десять давал зеленый. Спохватившись, шагнул по переходу... И глазам не поверил.
Некий джигит, разогнавшись до такой степени, что смена цветового сигнала никак уже не могла повлиять на торможение, решил-таки прибавить скорость и обогнуть выезжавший на перекресток поток машин. И первым делом столкнулся с автобусом. Одно время я маньячил бильярдом, но и предположить не мог, что автомобиль может выступить в роли шара. «Москвичонок» гонщика от удара развернулся на сто восемьдесят градусов, проволокся краем по светофору, отрикошетил в дерево, а от него – в стену здания, где я как раз и имею честь состоять на службе. Джигит, к слову, остался жив. Сам видел, как он отряхивал кепочку от осыпавшихся стекол.

Некоторое время, которого как раз хватило, чтобы занять рабочее место, мне история казалась забавной. Пока я не сообразил, что машину болтало по перекрестку в каких-то десяти шагах от меня. Тех самых шагах, которые я бы совершил, не задержись на несколько секунд, чтобы прикурить. Меня уже вообще могло бы – не быть в живых! Видимо, так поменялся в лице – не в силах отвечать на расспросы, что сердобольные коллеги побежали за валерьянкой, бормоча что-то про сердечные приступы. А я уже знал, что вряд ли когда брошу курить...
Цитрамон, тем паче, обязывал. Не желая менять подаренную таблетку на рассказы о собственных проблемах, я нырнул на улицу, в курилку. Где-то в переходике между бесконечными дверьми, невероятно живой и реальный, отчётливый, словно за спиной, – в ухо жалом, сверлом, снова - голос: «Папа, я хочу помереть». Даже обернулся. Курить расхотелось, яма в грудной клетке запульсировала, напоминая сонного котёнка, просыпающегося и вытягивающего коготки. Люди называют её – жалостью.

До боли, до судорог мне вновь стало жалко моего белобрысого сынишку, которого я выставил за дверь. Он похож на меня. Рос, как и я, слегка нелюдимым, спокойным, самодостаточным. В породе, что ли, заложено: случись проблема – не бежим плакаться, не наваливаем её на окружающих. Концентрируемся на ней, отстраняемся, если от тебя пока не зависит. Осваиваемся в ситуации и лишь затем принимаем решение. Самое короткое.
После того, как этот шпингалет влез со своим мнением в наш разговор с его матерью, она навскидку крикнула: «Раз такой умный, иди на улицу. И живи, как знаешь!» И я почему-то взвился: «Иди давай! И не приходи, пока мы с мамой всё не решим!».
Стояло лето. В одних плавочках сынишка, уверенно развернувшись, вышел за порог, спустился по ступенькам, уселся у груды битого кирпича и сказал:
– Значит, теперь я здесь буду жить.

После чего молчком, не суетясь, принялся перекладывать кирпичи с явным намерением соорудить из них что-то наподобие дома. «Вот-вот, - снисходительно шипела вслед ему жена. – Строй себе будку. И живи, как собака. А мы тебе будем косточки выносить!»
Сын невозмутимо продолжал сооружать на солнцепеке. У него не очень-то получалось. А наш разговор с его матерью быстро стек на нет. Только что мы орали друг на друга, пытаясь доказать что-то, высказаться, наконец, по полной, а теперь не знали, о чем говорить. Она просто ушла наверх, в свою комнату. Но вначале захлопнула входную дверь.

Я куда-то торопился. Но продолжал стоять, соображая, что у меня нет никакого жилища с комнатой наверху. Нет двери из дома и трех ступенек во двор, жутко напоминавший двор провинциального родного городка. И даже не мой собственный, а чужой. Двор дома, где ещё до моего рождения жили родители. Двор двухэтажного барака с печным отоплением. Поэтому и стоят поодаль стайки с углем и дровами. Поэтому и валяются во дворе битые кирпичи - соседи недавно перекладывали печь.
Я догадался было, что вижу сон. Это во сне мы ругались с женщиной, с которой я и не виделся-то уже года три. Даже по телефону толком не общался. Эх, мама, непутевые у тебя сыновья! В один год оба развелись.

И когда мой сын был таким, с начинающим формироваться торсом, мы жили в общежитии, на пятом этаже. В комнатке в восемнадцать квадратов. Никаких своих комнат «наверху» и дворов из другого региона. Только свёл в голове концы с концами, а тут стук в дверь. Она распахивается – за ней мой мальчик. Не переступая порога, в перепачканных серых плавках, он говорит...
Закуриваю вторую, дрожь внутри не уходит. На часах – глубоко за «после обеда». Занятия в школе закончились, и мой звонок не помешает ему на уроке. Сотовый телефон. Не надо бегать по морозу: искать карту и автомат. Просто извлечь из памяти аппарата слово «сын» и нажать кнопку. Что сказать? Вряд ли он поймет мой лепет. Он ещё мал и не классифицировал свои сновидения. А даже если и так, брат же себя не «поберег»? Хотя, может же отец позвонить сыну? Просто так. Без повода. Среди недели. А не перед выходными, спрашивая: приедет он ко мне, или не приедет. Иногда не приезжает. Говорит, мама не пустила. В дневнике замечания по поведению. Я у него вроде кубка. Награда за хорошее поведение. Я для него – наказание. Меня у него отбирают. И тогда внутри мальчонки просыпается свой «котёнок». Только сиамский. Люди зовут его – обида. На маму, на меня, на нас. На то, что мы разошлись.

И тогда он находит внутри себя груду битого кирпича и пытается строить собственный уголок, где не настигнут дождь и снег, где он сможет сам решать, чего хочет.
– Папа, а зачем, вообще, люди живут? Если всё равно умрут – зачем живут? – спросил он у меня на прошлых выходных.
Просто так спросил, мимоходом.
Уф! Сложилось! Ещё до того, как мне ответили, всё стало понятно. На том конце сотовой связи на мои расспросы о школе, о друзьях, о хомяках и велосипеде неохотно и удивленно отвечал не тот белобрысый мальчик, что сегодня пришёл ко мне во сне. Бася, говорил подросток с прыщиками на лбу, с меня ростом, со стройным, подтянутым телом. Говорил о компьютерных играх, сыпал терминами, среди которых никак не могло затесаться слово «помереть», если только не с ироническим оттенком. Он предпочитает слова «мочкануть» и «скопытиться».
Подлиза-мозг хохотал надо мной, превратившись в озорного прапора, обожающего «подставлять» «салаг». На выходных сын задал вопрос, на который я не ответил, сделав вид, что не услышал. Потому что не знал, как на него ответить. Подсознание швырнуло в сон ситуацию, разбудило котёнка, позволив полдня решать его для себя. Искать ответ. И если бы не эта приставка «по», меряющая время от двора, где рос мой старший брат, когда меня не было, до сотовой связи, я бы попался. Так бы и грыз себя ради банального выкрика: «Как жить?! Да так и жить! Жалеть, обижаться! Ошибаться даже. И грусть над ошибками. Пока у меня не было тебя, я тоже маялся: зачем, для чего?! Но когда появляется тот, кто не сможет сам, без тебя, выжить; тот, за кого ты в ответе, вся эта ерунда уходит! Зачем жить? Да затем, чтобы перестать задавать себе этот дурацкий вопрос!»

Возвращаясь на рабочее место, чтобы узнать, кого всё-таки в какой отдел перевели, я ещё раз условился с собой, что сны – просто отзвуки былой информации. Если только не снятся тараканы. Тараканы – это к деньгам. Проверено.